Древнееврейские мифы полностью

Перед читателем (точнее, слушателем) оказывалась, таким образом, книга, которая — не без элемента парадокса — описывает собственное происхождение. В свою очередь, Моше считается земным автором Торы, записавшим ее от начала и до конца, включая даже описание собственной смерти (которой Пятикнижие и завершается). Более того, на протяжении трех из пяти книг Моше сам выступает героем текста (тогда как последняя книга, Второзаконие, в значительной степени представляет собой его монолог). Но для традиции и описание смерти Моше, и его присутствие в книге в качестве героя лишь подтверждают, что Моше не сам создавал этот текст, а получил его с небес в готовом виде. В этом смысле нарратология Пятикнижия, увиденного сквозь призму традиции, разрушает границы между автором и героем. И Бог, и Моше выступают одновременно и соавторами, и героями созданного ими текста.

Есть и другие особенности Пятикнижия как произведения, которые способствовали его сакрализации. С одной стороны, Пятикнижие начинается как бы с абсолютного начала, докуда только может дотянуться, по мнению авторов, историческая мысль: со слова «в начале», обозначающего момент начала творения мира. Стартуя без всяких вступлений с этого «в начале», Тора перформативно являлась слушателю как книга, начинающаяся одновременно со вселенной, которую описывает. Хотя основная часть действия Пятикнижия происходит в незапамятные легендарные времена, в завершающих ее главах содержатся также пророчества о грядущем изгнании израильтян и в итоге их эсхатологическом реванше над врагами (Втор. 32). Тем самым, начинаясь одновременно с изображаемым миром, Тора стремится к тому, чтобы так же перформативно и закончиться одновременно с ним. Это придавало Торе космические, совпадающие с историческим миром масштабы; впоследствии будет напрямую сформулирована и мифологическая мысль о ней как божественном плане, по которому все мироздание было сотворено (Берешит Рабба 1:1).

Наконец, еще один временной регистр Пятикнижию задают его последние строки. В них появляется дополнительное время — «сегодня»; это перформативное время, время самого читателя-слушателя. Пятикнижие словно обращается напрямую к будущему слушателю и вписывает его в свой временной континуум:

Эта финальная «оговорка» позднейшего редактора, дающая «взгляд из будущего», может в действительности представлять собой тонкий литературный прием[101]: читатель втянут внутрь текста, включен в ожидание эсхатологического пророка (согласно Второзаконию (18:15), «пророк как Моше» все же должен однажды прийти). Мир книги отождествляется с миром действительности.

Своей претензией на полное тождество с действительностью Пятикнижие приближается к определенным аспектам архаического мифа. Тем не менее заметна и определенная разница. Так, в архаическом ритуале миф регулярно воспроизводился, а адепты отождествлялись с его персонажами. Здесь же персонажи и читатель необоримо разнесены прямой исторического времени, не могут отождествиться. Связующим звеном между реальностью изображаемого прошлого и читательским «сегодня» выступает лишь неизменный Творец, который обращается к читателю книги с тем же этико-религиозным призывом, что и к ее героям.

Как текст, причем текст канонический — то есть такой, который можно лишь комментировать, а не исправлять, — Пятикнижие одновременно противолежит читателю, обращается к нему, а не просто включает в единый континуум с героями. Тора представляет собой прежде всего предписание, законодательное произведение. Само слово «Тора» означает «поучение» или «наставление»; при переводе на греческий в III в. до х. э. это слово было переведено как «закон» (νομος). Тора требует, таким образом, не воспроизведения, а исполнения. Слушать публичное чтение Пятикнижия — не магический ритуал, а реальное принятие слушателями перечисленных в нем обязательств по отношению к Богу и друг другу. Это не мешает, впрочем, и присутствию в Торе нарративов, имеющих мифологические корни.

Все это делает Тору далекой от мифа в архаическом понимании, хотя и позволяет ей занять его место в еврейской жизни. В этой главе мы рассмотрим, однако не только процесс, которым предписанные Торой исторические праздники вырастали из более архаических ритуалов, но и обратный процесс — принятие Пятикнижием функций мифа по отношению к ритуалу.

Как мы сказали, Пятикнижие начинается с того же, с чего начинается вселенная, — с творения. Все, что этому предшествует, окутано непроницаемой тьмой. Вопрос о происхождении Бога не стоит: Он предстает первопричиной, не имеющей себе причины, изначально пребывающей в той или иной степени вне мира. Таким образом, хотя сама по себе тема происхождения мира отчетливо мифична, Тора вносит в эту мифичность свои трасцеденталистические коррективы.