Итак, в целом рассказы о праотцах представляют собой компиляцию довольно разнородного материала. Могут встречаться среди него и истории с явным архаическим оттенком, которые не во всех случаях были до конца переработаны в полном соответствии с монотеистическими и контрмифологическими идеями. Однако даже эти рассказы теряют первоначальную значимость в рамках общей исторической и идеологической логики, которой подчинено повествование Пятикнижия.
Можно выделить три основных аспекта этой новой логики, очерчивающей новую модель вселенной: этногенеалогический, политический и теологический. В целом рассказы о праотцах направлены на то, чтобы воссоздать определенную картину исторического, а не мифологического прошлого. Они не представляют собой сакральной парадигмы, подлежащей ритуальному воспроизведению. Тем не менее их авторы использовали этот парадигматический принцип, характерный для мифа, и перенесли его в историю. Рассказы о мифологических предках-эпонимах существующих царств и народов задают образ исторической вселенной, состоящей из народов как субъектов, особую роль среди которых играет Израиль — наиболее прямой и легитимный наследник Авра(ѓа)ма. Праотцы отчасти олицетворяют, а отчасти прообразуют реальную политическую карту региона, как ее представляли себе авторы. В частности, одни субъекты (новые царства железного века) представлялись им более родственными, тогда как другие (в особенности ханаанейцы) — более чуждыми.
В политическом аспекте важнейшим содержанием рассказов о праотцах является обетование земли. Обоснование территориальных прав израильтян на основе древнего обещания Бога их предкам тоже представляет собой случай парадигматического переноса, однако здесь этот прием использован для выражения идей исторических: право на землю возникает не испокон веков, на заре мира, а меняется в истории в рамках свободного Божьего решения, обусловленного нравственными заслугами политических субъектов.
Наконец, в теологическом плане рассказы о праотцах разворачивают своего рода предысторию всенародного Откровения на горе Синай, создавая цепочку протодоговоров и протооткровений. Существенно, что эти протооткровения носят индивидуальный характер и раскрывают Бога как этическую инстанцию, перед которой отвечает каждая отдельная личность. Отношения с Богом изображаются в историзированном, а не мифологическом прошлом; Бог как повелитель истории выступает не защитником естественного порядка мироздания, а его нарушителем: Он возвещает рождение нового, прежде небывшего народа и пересмотр мирового порядка, то есть передел существующих земельных владений. В этом смысле Бог праотцев, как кажется, олицетворяет новаторское, революционное начало, которое может отражать кризис бронзового века и рождение новых общностей железного века на обломках старого миропорядка.
Таким образом, здесь мы имеем дело с новой, по отношению к архаике, картиной мира, в центре которой находятся образы нравственного Единого Бога, избранного народа и обещанной земли. Эти новые образы составляют своего рода монотеистическую мифологию, однако, в отличие от мифологии архаической, на первый план здесь выходит историко-политическое бытие как место реализации божественного замысла. В связи с этим рассказы о праотцах содержат также и обратную парадигму, в рамках которой будущее историческое поведение субъектов (народов или индивидов) может выступать условием заключенного в прошлом договора. Тем не менее, по мере роста авторитета Торы как священного текста, рассказы о праотцах приобретали все большую парадигматическую значимость; для раввинистической еврейской традиции эти рассказы не только описывают историческое прошлое («праотцы первыми возвестили человечеству о Боге», Вавилонский Талмуд, Менахот, 53а), но и задают мифологическую модель всей мировой истории (например, отношения Яакова-Израиля с Эсавом-Эдомом «моделируют» взаимодействие еврейства и христианства, а отношения Ицхака с Ишмаэлем — взаимодействие еврейства и ислама). Это, однако, уже позднейшая ремифологизация.
