Рассказ Пятикнижия содержит детали, которые могут помочь восстановить предысторию этой образности и объяснить формирование некоторых элементов упомянутого исторического мифа. Так, текст подчеркивает, что (даже еще до собственно момента выхода) этот мотив был тесно связан с праздником — тем самым весенним праздником, который впоследствии будет посвящен выходу из Египта. В частности, когда Моше первый раз обращается к Фараону с призывом «Отпусти народ мой», речь идет не о полном освобождении от египетской власти, а лишь о семидневном ритуальном путешествии.
Израильтяне изображаются здесь скотоводами — кочевым или полукочевым элементом (что радикально отличает их от земледельцев-египтян). Соответственно, их празднество (включавшее в себя, помимо прочего, жертвоприношение ягненка, что казалось египтянам кощунством) предполагалось как выход в необитаемую пустыню — вероятно, к специальному скотоводческому святилищу или святому месту. Так должно было произойти, однако отказ Фараона позволить этот обязательный ритуал вызвал космический кризис, приведший к стихийным бедствиям и в итоге к гибели египтян.
Дополнительный свет на особенности весеннего праздника проливают месопотамские параллели. Как показывает В. В. Емельянов[122], уже там сложилась семантическая оппозиция весеннего праздника, связанного с идеей эксклюзивности и разделения, и осеннего праздника, связанного с идеей инклюзии, характерная и для еврейского ритуала (Песах vs Суккот). Так, мы уже упоминали, что к весеннему празднику допускались лишь свои (обрезанные), тогда как в отношении осеннего праздника аналогичных ограничений нет. Более того, вавилонские тексты, также принадлежащие оседлым земледельцам, подчеркивают, что на время весеннего праздника из города в принудительном порядке должны быть изгнаны чужие элементы — кочевники, больные и ритуально-нечистые — во избежание гнева божества[123]. Соответственно, в рамках этой семитской хронопсихологии, не отпуская евреев, Фараон как бы делает собственную страну нечистой в глазах собственных богов, что и проявляется затем в космическом кризисе.
Уход кочевников на весенний праздник мог иметь и хозяйственный смысл. Предположительно, к началу весны молодой скот, родившийся зимой, уже достаточно подрос, чтобы быть готовым к дальнему переходу. И напротив, оставаясь, представлял угрозу для посевов (а также, по-видимому, эпидемиологическую угрозу). Выход евреев из Египта — точнее, борьба за этот выход — также сопровождается гибелью урожая и болезнями. С точки зрения библейского текста Бог обрушивает на египтян эти и другие кары, принуждая отпустить евреев, и одновременно каждый раз «ожесточает сердце Фараона» (Исх. 9:12, 10:20), чтобы тот не отпускал их и тем неминуемо приближал собственную гибель. Эти кары, известные как «десять казней», образуют своего рода родовые схватки израильского народа. Между тем, если сопоставления с вавилонскими параллелями верны, изначальный смысл этого мотива мог быть иным: в весенний праздник кочевой и оседлый сектора (прото)израильского общества разделялись, так что скотоводы со своими стадами покидали населенные пункты и уходили на все лето пасти скот в горах и на пустошах. Напротив, к осеннему празднику, знаменующему начало дождей и холодного сезона, кочевники возвращались зимовать и праздновали вместе с оседлым населением. Рассказ о выходе из Египта, таким образом, может быть в какой-то степени историко-символической проекцией этого хозяйственного ритма; запретив евреям уходить, Фараон нарушает вселенский ритм. Это может отражать политику египтян в подконтрольном им Ханаане: с подозрением относясь к кочевникам-скотоводам, египтяне со временем все больше пытались посадить их на землю и сделать экономически полезными для Египта в качестве дополнительных производителей зерна на экспорт. Такова может быть одна из предысторий мотива выхода из Египта. В любом случае текст, по-видимому, указывает, что весенний праздник — до того, как стал посвящен выходу из Египта — уже существовал в рамках более архаического ханаанейско-израильского календаря.
