В результате создается совершенно новый тип читательского восприятия: к библейскому рассказу невозможно быть причастным или возобновить его в ритуале, он изображает уникальные и зачастую загадочные события прошлого. От читателя требуется достраивать, самому домысливать пластические детали, испытывать недоумение и задаваться вопросами, а в поисках ответов вновь и вновь перечитывать текстуальные нюансы. Это перекликается с нравственным характером библейского провозвестия — с его требованием постоянного предстояния Божеству в виде нравственной ответственности поступка. Хотя, как любая сакрализованная история, библейский рассказ будет иногда приобретать более отчетливо мифологический характер, становясь частью ритуала, литургики или подвергаясь однозначной интерпретации в рамках того или иного опирающегося на него дискурса; он также всегда может быть представлен как открытая проблема, требующая и не находящая решения.
Сам же по себе библейский рассказ от однозначной интерпретации — или от ритуального подражания — искусственно отделен. Все, что связывает его с читателем, — это единство вселенной, созданной Единым Богом, и, соответственно, «вертикальное» присутствие этого Бога во вселенной, Его бездонный призыв. Читатель не отождествляется с текстом, а как бы противостоит ему, удивляясь решениям знакомого ему Бога и одновременно, через этот же текст, получая от Него приказание и поучение. Таким образом, в отличие от фикциональной литературы, библейский рассказ, как и миф, требует от читателя включения своей вселенной в изображенную. Однако, в отличие от мифа, это включение осуществляется не через отождествление себя с героем, а через фигуру Творца.
Явление Бога — тоже никогда не наглядное, всегда таинственное и необъяснимое — почти единственное чудесное, что есть в этих рассказах. Бог просто обращается к героям этих рассказов, обычно без уточнений, как и откуда это происходит. Напротив, чудеса сведены к минимуму, подчеркивая исторический характер повествования. Сами герои тоже, как правило, ничем не примечательны, даже если им предстоит стать первопредками целых народов, — это простые люди, ведущие простую бытовую жизнь. Об их характерах мы можем лишь догадываться по их поступкам, и часто эти поступки далеки от того, чтобы соответствовать всеобщему идеалу. Библейские герои ссорятся и обманывают, гневаются и воруют, испытывают сомнения и терзания — это неоднородные и неоднозначные реалистичные персонажи. Ничто не выдает в них особенных, героических людей, кроме масштаба необусловленных личных отношений с Абсолютом. Такова литературная специфика Пятикнижия и смежных книг, которая противостоит эпически-мифологическому способу изображения аналогично тому, как религия Пятикнижия противостоит древнеближневосточному культу.
Особенно много мифологического материала содержит книга Бытия в составе Пятикнижия. Бытие — своеобразный «приквел» к истории выхода из Египта, которой посвящены остальные книги Торы, поэтому она целиком выступает своего рода протологией, историей о началах. Символизирует это отчасти и первое слово книги, которое переводится как «в начале»[130], ставшее в еврейском мире ее основным названием. Изображенная в книге Бытия воображаемая историческая эра качественно отличается от последующих. Она занимает скорее промежуточное, серединное положение между временем мифологическим,
В числе прочего книга Бытия включает в себя генеалогические списки человечества (этногенеалогии) и истории первых изобретений, своего рода генеалогии отдельных умений и ремесел (протологии). Этот материал наиболее роднит ее с культурой окружающих народов, особенно с греческим историко-генеалогическим эпосом. В генеалогических текстах этого рода мы сталкиваемся с мифически помысленными персонажами — героями-основателями и героями-первопредками, к которым символически возводятся существующие в мире авторов и читателей реалии. Тем не менее, в отличие от архаического мифа в чистом виде, эти протоперсонажи существуют в историческом времени и в линейной логической последовательности. Сообщения о них могут быть свернуты до отдельных предложений, а вместе они образуют скорее организованный каталог мифов, чем мифологический нарратив. Тем самым мы имеем дело с оформлением мифологического материала в историографическую оболочку.
