Итак, мы видим, что в Пятикнижии на место архаического мифа приходит новая форма повествования — библейский рассказ или монотеистический миф, который разворачивается, зачастую катастрофично, в историческом, а не собственно-мифологическом прошлом, а также часто ориентирован на будущее. Новые, исторические мифологемы могут отражать наступление новых времен и идей — кризиса бронзового века, Откровения Бога в сфере нравственности. Тем не менее все эти идеи сохраняют определенный элемент архаизма и мифологизма там, где они связаны с культом и ритуалом. Лишь разрушение Храма в 70 г. х. э. приведет к возникновению чисто текстуального, бесхрамового раввинистического иудаизма.
В предыдущей главе мы рассматривали в основном тектонические метасюжеты, проходящие крупными балками сквозь массив библейского текста. Однако внутри этих сюжетов — так устроена композиция Пятикнижия и смежных книг — расположено еще множество рассказов, каждый из которых мог бы быть сравнительно независимым повествованием. Эти рассказы часто близки по тем или иным критериям к известным человечеству мифам (и даже порой восходят к ним), однако их значение в общей перспективе Библии может быть совсем новым.
Так, библейские рассказы, безусловно, обращаются к проблематике, характерной для мифов: к этиологии (вопросу о происхождении существующих общественных феноменов), протологии (вопросу о происхождении существующих практик), этногенеалогии (вопросу о родстве и происхождении различных народов). Тем самым они выполняют те же функции в познании мира, которые обычно принадлежат мифу, отвечают на те же вопросы. И все же эта унаследованная от архаической мифологии проблематика вписана в новый общий метасюжет мировой истории (как истории отношений человечества с открывающимся ему Творцом), а также часто оперирует уже вполне логико-историческим аппаратом. Иными словами, перед нами особый тип литературы, близкий к мифу, восходящий к нему и даже несущий его, но все же достаточно отличный. Мы будем называть его
В отличие от архаического мифа, действие этих рассказов помещено в историческое время, вдобавок тщательно отмеренное хронологически. Это позволяет выстроить их в единое причинно-следственное целое — полную противоположность «плазматическому» правремени, в котором разворачиваются архаические мифы. Напротив, получается, что перед нами что-то вроде исторической хроники космического масштаба. Тем не менее чем глубже мы погружаемся в прошлое, тем более мифологической становится информация; де-факто мы оказываемся в таком же правремени, когда нет еще существующих обычаев, городов, государств, ремесел, в какое помещал нас миф.
Другая особенность библейских рассказов — их совокупная разноголосость. В отличие от мифического или эпического текста, излагающего события в перспективе взгляда одного всезнающего рассказчика, Пятикнижие пестрит разными формами, жанрами и точками зрения. Это естественно для такого огромного конгломерата сюжетов, часть из которых могла прежде быть самостоятельной мифологемой. Также эта пестрота отчасти отражает сложную текстуальную историю Пятикнижия как палимпсеста прототекстов, их собраний и последующих редакторских правок, а то и вставок. Не только между сюжетами иногда остаются зазоры и противоречия, но и одна отдельно взятая история может содержать разные голоса, повторы или лакуны. Эта разноголосость перестает быть просто результатом текстуального развития, а становится специфической литературной характеристикой, перекликающейся с другими особенностями этих рассказов.
Своеобразна и манера библейского повествования, скупая и психологичная, выделяющая лишь самое главное, а все остальное оставляющая на домысел читателя. В центре внимания — даже не события, а человеческие реакции на них. Здесь нет деталей или объектов, которые можно было бы, любуясь, рассматривать: каждая реплика, каждое названное движение лишь поддерживают напряжение, а не отвлекают от него. Напротив, образы предметов, внешности или даже характеры людей остаются скрыты за внешним планом изображения; изображение дается как бы извне, скорее в регистре человеческого свидетельства, чем авторского всезнания.
Как пишет немецкий филолог Эрих Ауэрбах (1892–1957), «…из явлений выхватывается только то, что важно для конечных целей действия, все остальное скрыто во мраке; подчеркиваются только решающие кульминационные моменты действия, все находящееся между ними лишено существенности; время и пространство оставлены без определения и нуждаются в особом истолковании; мысли и чувства не высказаны, их лишь подсказывают нам молчание и отрывочные слова; целое пребывает в величайшем напряжении, не знающем послаблений, все в совокупности обращено к одной-единственной цели, <…> но остается загадочным и темным задним планом».
