Рана в левом плече отдалась болью, словно опять его пронзило жало меча. В груди что-то еле слышно заклокотало, и Хранитель, почувствовав, что чуть задыхается, подумал, что уже никогда не сможет вдохнуть воздух полной грудью. Действие зелья кончалось, и пока боль не затопила всё тело, нужно разделаться с этим. Нельзя пить много этого отвара. Иначе он станет зависим от него, и уже не сможет без него существовать. Нужно найти в себе силы, и научиться терпеть боль. Может быть, и всю оставшуюся жизнь.
– Веди меня, мальчик мой. – Опираясь на посох из священного дерева, Хранитель медленно двинулся за отроком вниз по каменным ступеням, спускаясь со стены. О Боги! Как трудно даётся каждый шаг!
Варвары сидели на единственно чистом от развалин месте, где убрали трупы их соотечественников и свалили в кучу. Несмотря на лёгкий морозец, уже чувствовался запах разложения, и нужно было похоронить их как можно быстрее. Грязные, забрызганные кровью, в избитых доспехах, помятые, они сидели, угрюмо смотря по сторонам, в окружении вооружённых монахов. Казалось, что если кто-то чуть-чуть зазевается, они тут же попробуют вырвать оружие, и, прорвавшись с боем, бежать отсюда. Нет. Они не смирились с поражением, и вернуться снова в страну Лазоревых Гор, чтобы отомстить за своих друзей.
Какое-то чувство тревоги закралось в душу, но пока оно ещё не приняло окончательные очертания, и было совершенно не понятно, что же его так может тяготить. Человек это может ощущать только подсознанием, и зачастую не может объяснить самому себе, что же его может так тревожить. Это видится чем-то непонятным, большим, неотвратимым. Тем, что мир обязательно рухнет, и наступит гибель.
Опираясь на двуручный меч, перед ними стоял Дитхар, и хмурым взглядом, словно не мог выбрать, кого казнить первым, смотрел на них. Зная его характер, Хранитель мог с уверенностью сказать, что этот монах для себя уже всё решил, и, конечно он будет за то, чтобы преподать урок детям этих завоевателей. Ещё совсем недавно, жрец, наверное, так и поступил, но теперь в нём что-то сломалось, и уже не хотелось ненужной крови. Чувство мести вытесняла жалость. Отпустить их? И тут же другой голос, еле слышно, и настойчиво шептал, что эти жалкие, оборванные перманы, могут вернуться, чтобы залить всё здесь кровью, и устлать трупами.
Поскрипывая снегом, Хранитель подошёл к отроку, положил ему руку на плечо, и, заглядывая в налитые ненавистью глаза, спросил:
