Древо жизни полностью

— Она не барышня, это она верно сказала, — хмуро проговорил Достоевский, не откликаясь на смех князя, — она чудище, из тех что зло, обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй! Она хуже всех из них, потому что отреклась от своего пола, родителей, корней, культуры, Бога, добра. Я знаю, я сам чуть было не стал таким. Я вам, помнится, рассказывал, как и за что меня арестовали, за посиделки в кружке Петрашевского, по нынешним временам вполне невинные, а вот о том умолчал, что было тогда еще одно общество, тайное, оно в материалах дела проходило как кружок Дурова. «Когда распорядительный Комитет общества, сообразив силы общества, обстоятельства и представляющийся случай, решит, что настало время бунта, то я обязуюсь, не щадя себя, принять полное открытое участие в восстании и драке», такую мы давали обязательную подписку. А Николай Спешнев, был там такой один из вождей, короче, Ставрогин, так прямо требовал, что в одном из параграфов клятвы при приеме в члены общества была записана угроза наказания смертью за измену; угроза будет-де еще более скреплять тайну, равно как и приведение казни в исполнение несколькими членами общества. Вот так-то! За пятнадцать лет до Нечаева! А ведь я его, Николая, во всем поддерживал и клятву эту самую принес, добровольно и осознанно, и если бы тогда, в тогдашнем моем умонастроении, случился бы случай эту клятву исполнить, так и исполнил бы! Намерение было, и готовность была, так что казнь мне поделом вышла. Но это я уж после казни несвершившейся понял. А еще позже, уже на каторге, я понял, что то Господь уберег меня, и каторга мне не в наказание послана, а во спасение. Потому что если бы я клятву ту исполнил и через жизнь человеческую переступил, то тут же душу бы свою вечную навеки и погубил.

— Погубили бы, — согласно кивнул князь, — но если для святого дела? Для счастья всеобщего? Вот как эти мыслят, на помазанника Божьего руку подымая? Вот если бы вам дали нож в руку, указали бы на человека, на злодея и тирана, сказали бы: убей и расцветут на земле сады райские, подарили бы вы людям этот рай земной ценой своего собственного вечного спасения?

— Вы, князь, будто у иезуитов учились, — криво усмехнулся Достоевский, — как вы ловко-то выпустили действие между предложением и даром, вроде как нужно только под предложением расписаться и сразу приниматься народ счастьем одаривать, а то, что кровью подписываться нужно, и не своей, что невелика беда, а чужой, это-то и опустили. Да и примут ли такой дар люди, дар, на крови замешанный, — вот еще вопрос!

(«Ну, началось! — досадливо подумал Северин и быстро пролистал несколько листов. — Дело к развязке идет, а автору, вишь ли, приспичило порассуждать на морально-этические темы. Это он у Достоевского подхватил, тот тоже к своим убийствам, изначально запрограммированным, долго подбирается. У нынешних куда как вернее, сначала, не позднее третьей страницы, является труп, а уж потом все остальное. И у незабвенного Путилина так же. И в жизни. Стал бы я во все это вникать, кабы не труп! Не гипотетический, маячащий в далекой перспективе, а самый настоящий, распятый в домишке на окраине Москвы. Так что проводим Федора Михайловича и делом займемся. Вот, правильно, и дверь засовом заложим».)

Князь вернулся в кабинет. Разговор с Достоевским оставил тяжелый осадок, а тут еще эта вонь! Что заставляет людей добровольно глотать эту гадость?! Князь уже потянулся к сонетке, чтобы призвать Григория, но вспомнил, что сам же приказал ему идти спать, тогда он подошел к крайнему окну, попытался отворить его. То ли от неумения, то ли от качественной замазки, изготовленной по его заказу великим химиком, но окно упорно не желало открываться и уступило только удару могучего княжеского кулака по раме.