— Мы окончательно убедились в том, что старыми лозунгами и старыми методами невозможно поднять крестьян на революцию, — заявила она, — косная масса не доросла и не скоро дорастет до понимания наших высоких идеалов, она мыслит категориями доброго царя и высшей справедливости. Так дадим ей доброго царя! Мы знаем, кто вы, одно ваше имя всколыхнет Россию, мы поднимем восстание, и вы с нашей помощью в полгода овладеете страной, как ваш предок торжественно вступите в Москву на белом коне и займете место на троне предков. И за это вы осуществите нашу программу: дадите истинную свободу крестьянам, разделите между ними помещичьи земли, дадите народу правый суд, законодательное собрание, всеобщее избирательное право, гражданские свободы, свободу слова, совести и собраний, в общем, все-все-все. Я сказала! — выпалила она напоследок.
— У вас кофий остыл, — спокойно заметил князь Шибанский, — приказать подать горячий?
— Нет-нет, спасибо, — ответила в некотором замешательстве Перовская, но, видно, запал ее иссяк, она механически протянула руку, взяла чашку с кофе, потом пирожное и в одно мгновение его съела, — очень вкусное, — заметила она, — от Филиппова?
— Обижаете, Софья Львовна, — улыбнулся князь Шибанский, — цари Всея Руси не посылают в булочную за пирожными, у них для этого кухарки имеются. Что же касается вашего предложения, то, признаюсь, вы меня удивили. В первую очередь тем, что начали, наконец, осознавать, пусть и смутно, то, что нужно народу. Вы наговорили много лишнего, но несколько пунктов несомненно правильны: свобода, высшая справедливость и, конечно, добрый царь. Только в одном принципиальном моменте вы ошибаетесь и, боюсь, никогда не признаете своей ошибки — в том, что путь к этому лежит через революцию, а, вернее, через бунт. Вы не знаете русского народа, вы не знаете русской истории, вы даже русских писателей читаете невнимательно или не читаете вовсе, отдавая предпочтение европейским социалистам. Иначе бы вы знали, что страстно призываемый вами русский бунт ни к чему не может привести, он по верному замечанию великого провидца бессмыслен и беспощаден, следствием его может быть только разорение державы, обнищание народа и еще большее ограничение свободы.
— То, к чему вы стремитесь, вернее, то, что вы провозглашаете своей целью, будет даровано народу без всякого бунта и, уверяю вас, в самое ближайшее время, через десять-пятнадцать лет, хотя этот срок вам представляется, конечно, очень долгим, вы нетерпеливы, вы хотите все и сразу. А мы уже двадцать лет кропотливо работаем и проработаем еще пятнадцать, чтобы утвердить новые начала Российской империи, — князь воодушевился и говорил с все большим жаром, — и тут являетесь вы, с вашими смущающими народ речами, прокламациями, бомбами. Вы нам только мешаете! Уймитесь! Мы сделаем все, к чему вы призываете, но без вас! — тут князь осекся, хлопнул себя ладонью по лбу и рассмеялся.
Перовская недоуменно посмотрела на него, но князь все сильнее заходился в смехе, она встала в замешательстве, обиженно надулась, потом двинулась к дверям, приводя себя по дороге во все больше негодование, и в распахнутых дверях вдруг обернулась и закричала:
— Я еще вернусь! Не одна вернусь!
— Как вам будет угодно, голубушка, — ответил князь сквозь смех, — но сделайте милость, приходите с Николаем Александровичем, надеюсь, хоть он что-нибудь поймет!
Не прошло и двух минут после ухода Перовской, как на пороге кабинета возник Григорий и сумрачно доложил:
— Пожаловал господин Достоевский. Утверждает, что ему назначено.
— Проси, проси! — крикнул князь, все еще не отойдя от смеха.
Вошедший был удивительно похож на свои портреты, было что-то демоническое в его лице и особенно в глубоко запавших глазах, что сразу выделяло его из толпы, что привлекало многих художников и побуждало их рисовать портреты это безденежного, сварливого и капризного человека.
— Добрый вечер, князь, — сказал он глухим,
— Сейчас расскажу в лицах. Вам, как писателю, будет наверняка интересно. Присаживайтесь, дорогой Федор Михайлович. Григорий, чаю, крепчайшего!
— Если можно, пепельницу, — несколько смущенно попросил Достоевский и тут же, спохватившись: — Или у вас не курят?
— Григорий, пепельницу! — крикнул князь и тут же принялся пересказывать, почти не переиначивая, содержание двух состоявшихся перед этим бесед. — И вот вещаю велеречиво аки пастырь перед душой заблудшей, наставляю на путь истинный, но как дошел до этого «уймитесь», так сразу и понял, что повторяю дословно речь Великого Инквизитора, мною получасом раньше с пренебрежением отвергнутую, и такой меня смех разобрал, что не сдержался, — так закончил он свой рассказ, вновь смеясь, — нехорошо получилось, барышню обидел.
