— И тут опять появляешься ты! Зачем ты пришел?! Зачем же ты пришел мешать нам?! Что ты можешь сказать нового, того, что неизвестно нам, того, что еще не делается? Ничего! Я вернулся к тому, с чего начал. Так и должно было быть, потому что всего этого я тебе мог бы и не говорить, не должен был говорить. Я пришел к тебе только для того, чтобы сказать: уймись, не раскачивай корабль, не пытайся силой навязать нам нового капитана — видишь, и этот твой план мы знаем. Его мы не дадим тебе осуществить. У нас достаточно сил, чтобы остановить тебя. Все же остальное сделаем по слову твоему. Но сами сделаем, без тебя. Не мешай нам!
Во время этой долгой речи князю Шибанскому иногда казалось, что Победоносцев близок к помешательству, но последние фразы вроде бы опровергали это, угроза была конкретна и обоснована, это был не горячечный бред, а послание холодного расчетливого ума. После этого вельможе надлежало резко встать и, печатая шаг, покинуть кабинет. Но Победоносцев медлил, как будто чего-то ожидал от князя, знака или слова, когда же, наконец, встал, то принялся нерешительно топтаться на месте и вдруг сделал какое-то движение навстречу поднявшемуся вслед за ним князю.
Князь Шибанский в своей жизни много занимался и фехтованием, и разными видами рукопашного боя, так что, глядя на изготовившегося и тем более начавшего движение человека, он всегда знал, что тот собирается сделать. И лишь того движения Победоносцева ему не удалось разгадать, вероятно, потому, что тот сам не знал, что он собирается сделать: броситься князю в ноги, обнять его, прильнуть устами к устам или обрушить свои мощные кулаки на его голову. Это так и осталось тайной для них обоих, на полпути Победоносцев укротил свой порыв, резко повернулся и двинулся к дверям, вначале по-стариковски, не по возрасту, шаркая, а потом все более уверенно и четко ставя ногу.
Расслышав стук колес отъезжающей кареты, князь призвал Григория.
— Сейчас будет посетитель. Проводи, — коротко приказал он.
Не прошло и десяти минут, как раздался условный стук, дверь распахнулась, в проеме показался раздосадованный чем-то Григорий и открыл уже рот для доклада, тут из-за его спины выпорхнула миниатюрная женщина лет двадцати пяти и громко воскликнула:
— Я пришла, князь, чтобы вам сказать!..
«Сколько сил, чтобы так себя изуродовать, — подумал князь Шибанский, — эти кое-как стриженые волосы, эта деловая мина на лице, это нарочито бедное платье, да и не ходят так бедные девушки, всегда найдут, чем себя украсить. Ах, ее бы в хорошие руки, хотя бы моего цирюльника и портного, они бы вокруг этих лазоревых глаз, этой нежной кожи, этой точеной фигурки создали нечто поистине прекрасное и с гораздо меньшими усилиями».
— Добрый вечер, — сказал он и поднял глаза к Григорию, — подай барышне кофию и пирожных.
— Я не барышня! И пирожных я не желаю! — воскликнула женщина.
— Зачем же отказываться? — с улыбкой спросил князь Шибанский. — Не пирожные имею в виду, хотя они сказочно вкусны, вы не будете разочарованы. Но чем вам «барышня» не угодила? Такое милое трогательное слово, как нельзя лучше подходящее его носительницам, таким же милым и трогательным. Неужели вам больше нравится обращение «товарищ Софья» или «гражданка Перовская»? — и после короткой паузы: — Кстати, а что с вашим товарищем, с Николаем, с обладателем славной старорусской фамилии Морозовых? Надеюсь, у него все хорошо. Если не ошибаюсь, он намеревался посетить меня сегодня вечером…
— Вместо него пришла я!
— Вижу, — усмехнулся князь Шибанский, — что ж, отложим разговор с Морозовым до следующего раза. Очень интересный молодой человек! И интересующийся! Не только изготовлением бомб, революционной борьбой и тем, что вы называете текущим моментом, но и более важными вопросами, например, историей. Мы с ним об этом долго говорили. Николай обладает редким для современной молодежи свойством — умением слушать.
— В том-то и дело, что он вас только слушал, а я пришла сказать! — запальчиво крикнула Перовская.
Говорила она долго. О страданиях народа, о чаяниях народа, о борьбе революционеров за счастье народа. Князь Шибанский скучал, все это было ему хорошо известно, не то чтобы он слышал много подобных разглагольствований, но умному человеку и одного раза достаточно, чтобы понять порочность всех этих построений, базирующихся на ложной исходной посылке о сущности счастья народа. Вдруг он насторожился, в разделе «о трудностях, с которыми столкнулись революционеры в борьбе за счастье народа» прозвучала новая для революционеров мысль. Перовская заговорила о необходимости смены стратегии и тактики борьбы.
