— Миру — мир, а net'у — нет! — выдал новый слоган Каменецкий. — Я вас предупреждал, Евгений Николаевич, о пире современных технологий. Это же храм, он предназначен для общения с тонким миром, для улавливания легчайших флюидов, для материализации невесомых субстанций, для проникновения в Душу Мира, — с придыханием в голосе проговорил он и вдруг рявкнул: — Так должен же я был убрать электромагнитные помехи! Могу подавлять, могу не вмешиваться, — он взмахнул рукой, и столбик на дисплее северинского телефона стал набухать, — могу усиливать! — воздух наполнился беспорядочными звуками. — Фликкер-шум, — пояснил Каменецкий, — непрерывный космический код, мелодия Бога, я, с вашего позволения, убавлю, страшная какофония, ни одного повтора, ни одного припева, кроме одного — деньги давай, это уже ученые, которые его по моему заданию изучают. Так, на чем мы остановились? Ах, да, на смерти, что ж, смертью все заканчивается, как это ни прискорбно. Все заканчивается смертью. Вот и наш разговор…
«Нет, шалишь! Мы еще поговорим, — подумал Северин, — говорить будем долго, сколько получится. Мало ли что случиться за это время может, даже мысль какая-нибудь спасительная может вызреть в подкорке. Эх, не учат нас на переговорщиков, это в Америке, если фильмам верить, есть профессиональные переговорщики, которые кому угодно зубы заговорят. Ну да ничего, не Боги горшки обжигают!» И, не давая Каменецкому закончить его мысль, подозрительно неприятную, Северин поспешил перевести разговор в форму диалога.
— А позвольте полюбопытствовать, Борис Яковлевич, почему же вы свой э-э-э эксперимент, не побоюсь сказать, эксперимент века, я узнал о его сути только сегодня и просто потрясен, какой размах, какой полет мысли! (Конечно, не Боги горшки обжигают, но те, которые обжигают, в отличие от всеведущих Богов делу своему учатся. Северину приходилось осваивать тонкости новой профессии по ходу дела, так что немудрено, что он зарапортовался. К чести его, быстро исправился.) Но все же удивительно, почему вы свой эксперимент проводили не в этом храме тонких высоких технологий, где в вашем распоряжении были все магические средства современной науки, а в деревенской избе, в антисанитарных, осмелюсь заметить, условиях?
Каменецкий, который уже закинул одну ногу на подоконник, намереваясь встать, опустил ногу вниз, устроился поудобнее и соблаговолил ответить.
— Понимаете ли, гражданин начальник, храм сей был замыслен для несколько иных ритуалов, для общения с силами, так сказать, другой природы, не той, которая потребна была в нашем эксперименте, храм сей есть врата, но врата не в тот мир, где обретается искомый нами фигурант. Я понятно выражаюсь? А вот та самая изба, по утверждению людей знающих, представляет … не скажу врата, потому что врата там, по утверждению других знающих людей, совсем другой конфигурации, но калитку, одну из многих, ведущих к престолу Господа вашего, Иисуса Христа. По научному канал называется. Его еще, кстати, найти требовалось.
— А знаете, почему ваш эксперимент не удался? — закинул удочку Северин.
— Почему? — немедленно клюнул Каменецкий.
— Да потому, что перекладинку вы снизу не прибили, упор для ног. Сердце здесь ни при чем, ваш Димитрий Иванович элементарно задохнулся, асфиксия по-научному. Но это все же как, а не почему. Произошло же это потому, что вы, Борис Яковлевич, доверились сумасшедшему, шарлатану, недоучке, фальшивому академику, липовому доктору наук, туфтовому профессору, наперсточнику, мошеннику, проходимцу, деревенскому знахарю, дикому шаману, фельдшеру, коновалу…
Северин накручивал эпитеты и оскорбления, справедливо полагая, что коли вышло раз, так выйдет и другой. Действительно, вышло, вернее, вышел — раздался легкий щелчок, распахнулось еще одно окно, и в проеме появился Юрий Павлович Погребняк. Он опустился на край, как Каменецкий, свесив вниз ноги и явив вид рифленых толстых подошв своих башмаков, носящих непоэтичное название говнодавов.
— Зачем вы так, Евгений Николаевич? — сказал он тихо, укоризненно покачивая забинтованной головой. — Мы, помнится, очень мило с вами беседовали, я даже оказал вам маленькую услугу, и вдруг такое отношение. Право, обидно.
— Так появились бы сразу, на сумасшедшем бы и остановился. Сумасшедший не оскорбление. Впрочем, извините, с коновалом я действительно несколько переборщил, — примирительно сказал Северин и даже приветливо кивнул Погребняку головой. Почему-то к этому человеку он не испытывал таких отрицательных чувств, как к Каменецкому. Можно даже сказать, что он был ему чем-то симпатичен. Кабы не обстоятельства…
— Юра, а он по-моему совсем не удивился твоему появлению, — донесся сверху голос Каменецкого, — может быть, это у него от недостатка воображения?
— Воображение у него в норме, для шестерки, конечно, — ответил Погребняк.
— Эк он вас, товарищ майор, — ехидно сказал Каменецкий, — правильно, не будете ругаться зазря.
