— А я не обижаюсь, — откликнулся Северин, — потому что не хотел он меня обидеть, у него просто своя шкала, отличная от вашей. Но ругался я все же не зря, потому что вы, Юрий Павлович, человека убили, пусть не нарочно, не сознательно, по неосторожности, по незнанию, наконец, но убили.
— Ничего вы не понимаете! — вдруг загорячился Погребняк. — Все произошло именно что нарочно, осознанно, по великому знанию. На смерть именно и шли, Димитрий Иванович сам на смерть шел, только так порог жизни можно переступить, уйти, чтобы вернуться. Но — не вернулся… Ведь до последнего момента все правильно делали, да я никогда в жизни так к воскрешению не готовился, как к этому, даже к самому первому. Помню, сделал тогда все как-то походя, коряво, сам потом удивился, что получилось. А тут ну все-все предусмотрели, все возможные усиливающие элементы включили и — на тебе! И не в перекладинке дело, хотя, признаю, здесь маху дал, произошло все из-за этого слишком быстро, но поймите вы, твердолобый, — это должно было произойти! Обязательно! А вот другое, ну, возвращение, необязательно. С кем угодно другим произошло бы, а с Ним — не вышло.
— Если честно, я с самого начала сомневался. Ведь Димитрий Иванович ко мне пришел, не к нему, — Погребняк кивнул головой на Каменецкого, — да и с чего бы ему к нему-то приходить, он о нем даже не слышал, такой человек был. А обо мне слышал и все мои книги прочитал, и на лекциях, как выяснилось, бывал. Димитрий Иванович все сам и придумал, от а до я, и ко мне с готовым решением пришел, сам-то он, один, не мог, понятно, все сделать. А я его прогнал, хоть и очень он был мне интересен. И не потому прогнал, что третировал он меня как бы свысока, отводя мне роль ассистента, а потому что в идею его не поверил.
— Этот, морда жидовская, — опять кивок в сторону Каменецкого, — потому и поверил, что на Христа ему наплевать, дай ему волю, он бы его опять распял и не поперхнулся. Он другому богу поклоняется, а вернее, другим силам. Но я-то человек православный, пусть не ортодоксального толка, и в Спасителя нашего Иисуса Христа верую свято, кто и что я без этой веры? Как же я мог совершить такое деяние святотатственное?! Но Димитрий Иванович меня в конце концов убедил, тут Бяка прав, убеждать он умел. А уж по части теологической казуистики он нам всем сто очков вперед даст. Давал… — Погребняк замолчал, понурившись.
— Что приходится терпеть! — рассмеялся Каменецкий, нисколько не обиженный. — Не поверите, Евгений Николаевич, скоро пятнадцать лет терплю, потому что люблю подлеца, потому что гений и жизнь мне спас.
— Да, знаю, в Узбекистане, в лагере, — небрежно бросил Северин, когда стреляешь наугад, тщательно прицеливаться бессмысленно.
— Все-то вы знаете, Евгений Николаевич, — спокойно сказал Погребняк, — как это скучно, не так ли? Признайтесь, скучно вам живется? Не стесняйтесь, я вас пойму, я вас понимаю.
— Нет, не скучно, — словоохотливо ответил Северин, радуясь новому поводу затянуть разговор, — потому, наверно, что знаю я далеко не все, о кое-что и вовсе в толк взять не могу. Вот объясните мне, зачем вам понадобилось музей Федорова грабить? Эта же молитва в любой книге Федорова приведена.
— В книге — это не то, — ответил Погребняк, — тут важно, что собственноручная запись, она несет ауру автора. Это как с картинами. Подходишь к картине Леонардо да Винчи или Рафаэля и чувствуешь мощнейшее поле. А от изумительной по точности копии ничто не исходит, мертвый холст. Тот листок нам как усиливающий элемент был нужен, я уж вам рассказывал.
— Так ведь это ж была ксерокопия! — воскликнул Северин.
И подумал: «Это ты бабкам мозги пудри!»
— Много понимаете! — с некоторой обидой сказал Погребняк. — А я открыл, у меня, между прочим, и свидетельство об открытии есть, что при копировании с помощью лучей аура переносится. Если срисуете картину или текст на компьютере набьете, то не переносится. А тут излучающее поле, электромагнитные волны в качестве переносчика, бумага как приемник, что тут непонятного, любая неграмотная бабка поймет. Все просто, только никто до меня додуматься не смог.
Каменецкий во все время этого диалога молчал, думая о своем, мрачнея и явно наливаясь обидой. Наконец прорвало.
— Да что он может понимать, морда ментовская! — завопил он, передавая эпитет как эстафетную палочку. — Для него если побывал человек в лагере, так уж и преступник. И нет ему дела до того, когда посадили и за что. Что когда в столице молодой капитализм, урча и чавкая, отрывал первые лакомые куски госимущества, на окраинах сажали за хищение социалистической собственности в виде царских времен и к тому же неисправного пресса для отжима семечек. Когда по центральному телевидению дурил народ Кашпировский, в провинции сажали экстрасенсов и мануальных терапевтов за незаконное занятие лечебной практикой, за лечение конкретных людей.
Погребняк неожиданно протянул руку, взял Каменецкого за запястье, подержал немного, и тот быстро успокоился.
