«Не стеснялся спрашивать совета и прилюдно, — писал помощник генсека А. Алексавдров-Агентов. — Бывало даже так: идут переговоры с иностранной делегацией, причем в ее составе есть люди, понимающие по-русски, а Брежнев, высказав какое-либо соображение, поворачивается ко мне, сидящему рядом, и громко спрашивает: “Я правильно сказал?”». Как-то раз помощник показал Брежневу цитату из какого-то журнала, которая ему очень понравилась: «Нервный человек не тот, кто кричит на подчиненного, — это просто хам. Нервный человек тот, кто кричит на своего начальника». Прочитав это, Леонид Ильич расхохотался и заметил: «Теперь я понял, почему ты на меня кричишь».
У помощника генсека сохранилась записка 1975 года, в которой рукой Брежнева написано: «Ты мой честный критик, я отвечаю тебе за это своими чувствами».
Но, конечно, Брежнев не любил, когда подобные споры вспыхивали на виду у множества людей — ведь это умаляло его власть. Как-то раз он мягко одернул министра сельского хозяйства В. Мацкевича: «Ты, Володя, при людях мне не возражай, я Генеральный секретарь, в этом кабинете Сталин сидел. Зайди позже, когда один буду, и скажи, что считаешь нужным».
«Обстановка была жизнерадостной, — вспоминал Бовин, — подчас веселой в чисто человеческом плане. Он не отталкивал от себя людей, которые гораздо больше знали, чем он… Вокруг него не было неравных. Мы все были одинаковы…» «Обычно наши посиделки проходили в Завидове. За стаканом чая. Чепуха все это, будто бы Брежнев без бутылки не садился за стол. Вечером за ужином он мог пропустить рюмку-другую, но за работой — никогда». Об этих посиделках в Завидове рассказывали такую историю. Как-то раз в самый разгар ожесточенного спора вокруг текста речи подъехал генсек. Зашел в комнату, отпустил какое-то замечание. И один из спорщиков, не разобравшись, сгоряча бросил ему: «А ты, дурак, молчи! Ты-то чего встреваешь?»
За столом мгновенно воцарилась зловещая тишина. Все остолбенели, ожидая грозы. Но Леонид Ильич ничего не сказал, молча вышел за дверь. Потом долго ходил по коридору, причем тихо говорил: «Нет, я не дурак! Я Генеральный секретарь… Это, ребята, вы зря…»
Почему Брежнев был столь терпим к выходкам своих советников? Однажды он не без юмора привел слова одного древнего философа: «Пусть твой дом будет местом встречи мудрецов, сиди во прахе у их ног, учись и будь им предан, и пей жадно их слова».
Но и сам Брежнев умел бросить острое словцо, «подколоть» своих высокоученых помощников. «Вот сидим мы, — рассказывал Бовин, — обсуждаем какой-нибудь предстоящий доклад, спорим до ругани над каждой фразой, а он слушает, слушает, а потом с ухмылкой говорит: “Спорите, спорите, а чего спорите? Вот выступлю с трибуны, а назавтра что скажу — станет цитатой”».
«Он относился к себе с достаточным чувством иронии», — добавлял Бовин.
«Тяжело носить шапку Мономаха». Один из руководителей Грузии Петр Родионов вспоминал о Брежневе в 60-е годы: «Мог вдруг разоткровенничаться. Насчет того, например, как тяжело ему носить «шапку Мономаха», что в голове под этой шапкой и ночью прокручивается все, над чем приходится думать днем. А думать приходится ой как много и о многом!» Леонид Ильич жаловался тогда на переутомление: «Приходится буквально все вопросы решать самому». Г. Шахназаров описывал такую сценку: «Он обхватил голову руками и, покачиваясь, проговорил: “С ума сойти можно, никто не хочет брать на себя ответственность, все всё валят на меня”». Но когда генсеку предложили облегчить себе ношу — передать часть назначений на места, он возразил: «Кадры нельзя упускать из рук. Дашь палец — руку откусят».
«То есть тяжела шапка Мономаха, — подытоживал этот разговор Г. Шахназаров, — но уж лучше я в ней похожу, снимешь — потом ищи-свищи».
«В отличие от своих предшественников на этом месте я не руковожу, а работаю», — говорил Брежнев в 1972 году. Выражался Брежнев о своей работе и более простыми словами. Один раз, когда кто-то из соратников отправился в отпуск, Брежнев вздохнул:
— Да-а, ну и коллеги у меня: кто в отпуск, кто еще куда… А ты сиди один, дядя Леня, и мудохайся…
Когда у него самого спрашивали, где и когда он будет отдыхать, генсек иногда весело отвечал: «Пойду отдыхать при коммунизме».
«Я несу тяжелую ношу, — признавался он в 1969 году. — Посмотрите, при ком Политбюро проработало от съезда до съезда. Хотя у нас на заседаниях бывают резкие споры». «Я, например, подписываю некоторые решения, хотя с ними не согласен, — говорил он. — Правда, таких решений было очень немного. Так я делаю потому, что большинство членов Политбюро проголосовало “за”». В 1973 году, мягко погасив один спор, Леонид Ильич пожаловался собеседникам: «Нужно иметь канаты, а не нервы, чтобы спокойно воспринимать все это».
