В советском фольклоре вся эта лунно-космическая эпопея отразилась в таком анекдоте: «Решил как-то Брежнев распространить сферу влияния СССР на Луну. Отдал приказ: выкрасить ее в красный цвет. Выкрасили. Просыпается Брежнев — Луна красная. Хорошо. Вечером смотрит, а на красной Луне гигантская надпись «Мальборо». Ну, думает, покажу я этим американцам! И на следующий день на Луне появилась надпись: «Сделано в СССР». Хорошо! Вечером смотрит, новая приписка: «По лицензии компании «Филип Моррис». Разозлился Леонид Ильич… Просыпается утром Рейган, смотрит, а на Луне: «Министерство обороны СССР предупреждает: курение опасно для вашего здоровья!».
Поздравляя в 1978 году шахматного чемпиона мира Анатолия Карпова, Леонид Ильич с улыбкой сказал ему на глазах у телекамер: «Взял корону — держи, потому что за корону, знаешь, дерутся. А мы тебе желаем успеха, никому не отдавай, спокойно себе… (Тут генсек замялся, видимо, он хотел сказать «царствуй»). Вообще, народ уже стал к тебе привыкать».
Отчасти эти слова выражали и его собственную линию поведения.
«Кто поверит, что я читал Маркса?» Оказавшись в кресле генсека, Брежнев не скрывал, что недостаточно подкован в теории: «Я ведь не ученый, а политик». «Вы не очень-то там загибайте, — советовал он своим помощникам. — Пишите проще, не делайте из меня теоретика, иначе ведь все равно никто не поверит, что это мое, — будут смеяться… Ведь все же знают, что я не теоретик». Вычеркивал из речей чересчур сложные и затейливые фразы: «Слишком учено… Что-то умничаем, диссертацию пишем». Даже просил вычеркивать цитаты из классиков: «Ну кто же поверит, что Леня Брежнев читал Маркса?»
Бывший сотрудник Брежнева Александр Бовин излагал эту или похожую историю несколько иначе: «Помню, в какое-то важное выступление мы ему вставили пассаж из Гегеля. Ну очень он был к месту».
«Ребята, ну кто же поверит, что я Гегеля читал? — засмеялся генсек, прочитав эту речь. — Вычеркивайте!»
В одной беседе Брежнев сослался на Шопенгауэра, но тут же простодушно признался: «Из Шопенгауэра я прочел только первую половину первой страницы; но на ней-то первою строкою и стоит это: «Мир есть мое представление».
«Он не стеснялся признаться, что чего-то не знает или не понимает, — замечал Бовин. — И это производило хорошее впечатление… Умел слушать». Например, в начале 60-х годов Брежнев признавался: «Никогда я с этой чертовой внешней политикой дела не имел и совсем в ней не разбираюсь. А теперь вот выбрали президентом, и приходится заграничными делами заниматься».
Послу в Вашингтоне Добрынину он говорил, когда тот просил генсека дать «указания на будущее»: «Какие тебе еще указания, ты лучше меня знаешь, как вести дела с американцами. Главное, чтобы был мир».
Когда Федор Бурлацкий стал читать Брежневу длинный доклад по части теории, тот «с подкупающей искренностью» сказал: «Мне трудно все это уловить. В общем-то, говоря откровенно, я не по этой части. Моя сильная сторона — это организация и психология».
Впрочем, он умел схватить и «суть вопроса», оценить массу непонятных сведений. Ю. Королев вспоминал, как обсуждались проекты законов в Верховном Совете: «Часто, без особого внимания выслушав наши речи… он комментировал их так, по-чапаевски: “Все, что вы тут наговорили, чепуха, юристы умеют запутать любое дело. Вы скажите мне, сколько этот закон будет стоить, вот тогда и решим, принимать его или обойдемся”».
А при первой встрече Брежнева и Бовина в октябре 1964 года между ними состоялся весьма характерный разговор. Ознакомившись с каким-то подготовленным в аппарате текстом, Леонид Ильич спросил:
— Вот ты можешь объяснить мне, что такое конфронтация?
Его собеседник слегка опешил, но отвечал:
— Конечно, могу.
— А ты можешь объяснить мне, что такое боровая дичь?
— Да так, догадываюсь. Но не очень, — признался Бовин.
— Давай договоримся так, — предложил Брежнев, — ты мне будешь рассказывать про конфронтацию, ая тебе — про боровую дичь.
«Вот с этого и началась моя работа с Л. И.», — вспоминал Бовин.
«Представьте себе, что вы члены Политбюро…» А. Бовин так характеризовал Брежнева в годы своей работы с ним (1964–1972): «Брежнев был нормальным мужиком: доступным, простым и абсолютно вменяемым. С ним можно было спорить, орать до хрипоты и доказывать свою правоту…»
Нередко сам генсек просил поспорить: «Представьте себе, что вы члены Политбюро, спорьте, а я послушаю».
Иногда споры в Завидове длились долго, генсек оставлял спорщиков, а вернувшись, весело спрашивал: «Ну что, договорились?»
