«Видишь мир сквозь бумаги…» Оказавшись на вершине власти, Брежнев довольно остро переживал, что от живой жизни его стал отделять некий «бумажный» барьер. Однажды, уже будучи генсеком, Леонид Ильич признался своему помощнику: «Знаешь… все-таки, оценивая пройденный путь, я прихожу к выводу, что самый лучший пост из тех, что мне приходилось занимать, — это пост секретаря обкома партии. И возможность сделать что-то больше, и в то же время можешь сам наглядно видеть и реальную обстановку, и результаты своей работы. Можешь регулярно бывать на заводах, в полях, общаться со многими людьми, чувствовать их настроение. А здесь, в Кремле, сидишь и видишь мир сквозь бумаги, которые кладут тебе на стол».
Соратники, даже самые надежные, старались отгородить генсека от других людей. Брежнев как-то с юмором заметил: «Меня окружают милые, симпатичные, очень преданные люди, медленно сжимающие кольцо…»
Впрочем, Брежнев нашел частичное противоядие. Он старался черпать сведения не из чтения бумаг, а из живых разговоров с людьми. «Беседы с людьми заменяли ему чтение книг, — замечал А. Бовин. — Вместо того чтобы читать какую-нибудь толстую книжку, посвященную, например, Польше, он беседовал с людьми и что-то узнавал». «Брежнев умел использовать людей, “как книги”», — замечал Александров-Агентов. «Никакие бумаги, — говорится в воспоминаниях Брежнева, — никакие телефонные звонки не заменят встреч с людьми… Всякого рода рапорты, идя по инстанциям снизу вверх, имеют свойство искажаться. Притом всегда в одну сторону — в сторону облегчения, сглаживания острых углов».
«Если кому-то не нравится жить в нашей стране…» Юрий Владимирович Андропов в брежневском руководстве был весьма необычной, выделявшейся фигурой. А. Бовин вспоминал о нем: «Он, пожалуй, был самый продвинутый из всех членов Политбюро. Хотя и не имел высшего образования. Где-то учился на боцмана. Но он очень много читал. Помню, пришел к нему в больницу, а у него на тумбочке лежит томик Платона. Я говорю: «А это зачем?» Отвечает: “Как это зачем? А как я с вами буду спорить, если не буду читать?”». Было известно, что Андропов коллекционирует пластинки с американским джазом.
Помимо всего прочего, Юрий Владимирович был поэтом. И в некоторых отношениях даже необычным поэтом. Он, например, использовал в стихах бранные словечки (вроде «ж…а» и еще более крепкие). А на разочарованный вопрос «Зачем же вы испортили хорошие стихи?» отвечал: «А по-моему, я их обогатил». Некоторые стихи он публиковал, хотя и не под своей фамилией, например «Письмо волжского боцмана председателю Мао». Среди его стихотворений есть следующее:
Ему приписывают и такие строки:
По многим чертам своей личности — искренней вере в идеалы, бескорыстности, твердости и идейной непримиримости — Андропов скорее относился к прошлому, первому поколению большевиков. Он сожалел и о прежнем названии партии — большевистская. Неудивительно, что именно такому человеку в советском руководстве досталась госбезопасность — то есть реальная борьба с внешними и внутренними противниками. В том числе со вновь возникшей оппозицией, диссидентами. Андропов убежденно говорил: «Расшатать любой строй, особенно там, где полно скрытых пружин для недовольства, когда тлеет национализм, очень легко. Диссиденты — это враги нашего строя, только прикрывающиеся демагогией. Печатное слово — это ведь оружие, причем сильное оружие, которое может разрушать. И нам надо защищаться».
Брежнев был в курсе деятельности диссидентов, читал некоторые их документы. «Самое удивительное, — рассказывал В. Медведев, — что лично Брежнев относился к диссидентам спокойно. Но приходил Андропов, как истинный коммунист, стоящий на столбовом социалистическом пути, докладывал, сам же давал ответы на поставленные вопросы, и Брежнев отвечал: “Ну и давай занимайся. Если комитет считает, что…”».
