А либеральные журналы, вроде «Нового Сатирикона», шутили скорее грустно. К примеру, так:
«В ресторане, за бутылкой квасу:
— Чего ты вдруг заплакал, чудак?
— Да вспомнил я, как три года тому назад на именинах у Иван Акимыча коньяк мы пили… Ушел я тогда от него, а в рюмке почти на две трети коньяку осталось!..»
Или печатали такую беседу двух посетителей балагана: «— Что здесь, собственно, смотрят?
— А вот видишь, — пьяного человека показывают.
— И больше ничего?
— А разве тебе этого мало?»
Что касается мнения солдат-фронтовиков, то современники донесли до нас такие их высказывания (в 1917 году):
«Вот, бывало, на позиции зимой или в мокроту, сырость как хотелось выпить. Не напиться, нет, зачем, дай, как прежде, чарку, да я тебе пятнадцать окопов возьму. Эх, и зачем эту глупую трезвость ввели. Русскому человеку — и не пить».
«А сколько, черти, добра испортили. Бывало, займем какое местечко али имение, сейчас к погребу караул, а потом давай выливать. Дорогие вина, мед в пруды спускать».
«Ведь в прежние войны пили и побеждали, а вот тебе и трезвая война, во как закончили. От трезвости и революция пошла».
Когда самодержавие потерпело крушение, выпавшее из рук императора знамя сухого закона подхватили революционеры. Только в 1924 году они решились на новое введение казенной водки. В знаменитой «Книге о вкусной и здоровой пище» (1939) Анастас Микоян оправдывал эту меру: «При царе народ нищенствовал, и тогда пили не от веселья, а от горя, от нищеты. Пили, именно чтобы напиться и забыть про свою проклятую жизнь. Достанет иногда человек на бутылку водки и пьет, денег при этом на еду не хватало, кушать было нечего, и человек напивался пьяным. Теперь веселее стало жить. От хорошей и сытой жизни пьяным не напьешься. Весело стало жить, значит, и выпить можно…»
Современник подобных резких поворотов, Леонид Брежнев, видимо, выработал свое собственное мнение по этому вопросу. Когда Брежнев уже возглавлял страну, Андрей Громыко как-то завел с ним разговор о необходимости борьбы с пьянством.
— Надо бы что-то сделать, — сказал Громыко, — чтобы в стране меньше потреблялось алкогольных напитков. Уж очень много у нас пьют, а отсюда и рост преступлений, дорожных происшествий, травм на производстве и в быту, развала семей.
Генсек оживился и убежденно возразил:
— Знаете, русский человек как пил, так и будет пить! Без водки он не может жить.
«Разговор этот не привел к положительным результатам», — сухо заключает Громыко в своих воспоминаниях. Но небольшие шаги в этом направлении все же делались. Например, спиртным запретили торговать с раннего утра, появились более дорогие сорта водки. Раздражение, которое подобные меры вызывали в обществе, отразилось в известных частушках («Письмо советских рабочих Л.И. Брежневу»):
В некоторых частушках Брежнев на это сурово отвечает:
«О будущем я знаю одно, — как-то заметил настоящий Леонид Ильич, — когда умру — сразу установят сухой закон…»
«Выпили две рюмки под мои любимые пельмени». В мемуарах Брежнева только однажды упоминается, как он в гостях выпил «две рюмки под мои любимые пельмени». Хотя напиток и не назван, можно понять, что речь шла о водке. Историк и кулинар Вильям Похлебкин видел в упоминании этих «двух рюмок» довольно важный смысл. «Главное в этом очередном откровении Брежнева, — писал Похлебкин, — осторожное расширение официально допустимой дозы спиртного за ужином или обедом — две рюмки. Это уже не один глоток, а прямая директива, допускающая увеличение прежней дозы в два раза. Все это уже нормально, естественно, законно, даже для партработника самого высокого уровня. Он не монах, может пить, существуют даже критерии, дозы, которыми он может пользоваться официально. Две рюмки — 150 г!»
«Леонид Ильич вообще предпочитал не коньяк, а водку», — замечал Ю. Чурбанов. Когда за столом все пили водку, а кто-нибудь просил коньяк, он мог с легкой иронией заметить: «Интеллигенция!»
