А после смерти генсека обыск и изъятие имущества пришлось пережить самой Галине. Но даже тогда про нее не перестали рассказывать «бриллиантовые легенды». «В Москве говорят, — писал Рой Медведев, — что иногда по ночам эта женщина выходит из дверей своей большой дачи с лопатой в руках, чтобы проверить, сохранились ли на участке зарытые ею в разное время драгоценности».
так представлял себе светское западное общество юный Брежнев. В СССР тогда все обстояло совершенно иначе:
Особого преувеличения тут не было — ведь даже Красная армия в то время обходилась без постоянных воинских званий! Случалось, отказывались и от орденов. Писатель Анатолий Кузнецов вспоминал рассказ своего отца, бывшего красногвардейца: «А меня представили к ордену Красного Знамени… А мы в то время гор-рячие были, непримиримые. Это были самые первые ордена, только ввели… Мы шумим: при царе были ордена, а теперь опять эти висюльки? Мы не за висюльки воюем. Я взял и отказался».
Почему же в 20-е годы общество так рьяно боролось с орденами, званиями и наградами? И почему в 60-е годы все стало ровно наоборот? Можно сказать так: в первые годы революции весь мир менялся и рождался заново. Какое значение могли иметь детали карнавального костюма, который завтра, быть может, придется сбросить целиком? Но в 60-е годы карнавал из стремительного вихря превратился в медленный, чинный танец, вроде старинного менуэта. Или даже вовсе замер, как в «немой сцене» у Гоголя. И теперь уже былые маскарадные мелочи — ордена, погоны, знаки… — приобрели огромное значение. Только в них и продолжал жить карнавал в новую эпоху…
«Пожалуйста, не создавайте мне культа». В течение 60-х и 70-х годов почести, которые воздавались Леониду Ильичу, постоянно нарастали. Вот весьма показательная история: в ней как в капле воды отразился этот рост. «После изгнания Хрущева, — вспоминал В. Суходрев, — Политбюро приняло весьма важное решение, согласно которому
Рассказывали, что сам Леонид Ильич попросил в одном из выступлений:
— Пожалуйста, не создавайте мне культа.
Но ему сразу же возразил Михаил Суслов:
— Что вы, Леонид Ильич! — воскликнул он. — Какой культ? Партия не может жить без вождя!
Затем последовали оглушительные рукоплескания всего зала… Трудно перечислить все красочные почести, которые придумывали в 70-е годы для Леонида Ильича. Чего стоил один тост, сказанный в его честь Эдуардом Шеварднадзе: «Сыну народному, дорогому Леониду Ильичу — счастливого наступающего нового века!». Или стихи, которыми генсека встречали в Баку в 1982 году:
Между прочим, в мемуарах Брежнева можно прочесть: «Как это у баснописца Крылова?.. «Но в сердце льстец всегда отыщет уголок».
— Вы предлагайте дело, — говорил я обычно таким людям. — Не надо нам дифирамбов и расшаркиваний…». Известно, что доведенные до абсурда похвалы превращаются в своеобразную брань.
Почему же рос этот вал почестей? Во многом он подталкивался снизу, ведь придумать какую-то новую небывалую почесть для генсека — вручить ему премию или подарок, напечатать мемуары, поставить бюст, разыскать его юношеские стихи… — означало выделиться из общего ряда. Кто станет возражать против такой идеи? А когда она исполнится, влияние ее автора возрастет. Не случайно самые красивые речи в похвалу Леониду Ильичу нередко произносили люди, которые столь же страстно разоблачали его спустя десятилетие.
Понимал ли Брежнев эту механику? Видимо, вполне понимал. В. Медведев рассказывал, что однажды генсек, улыбаясь, дал ему послушать по телефону поток похвал в свой адрес со стороны одного из секретарей ЦК. Закончив разговор и положив трубку, Леонид Ильич засмеялся:
— Очень уж хочет быть кандидатом в члены Политбюро.
