— в конце 80-х годов переименовали в «Тбилиси»;
— когда город Тбилиси оказался за границей, корабль назвали «Адмирал флота Советского Союза Кузнецов»…
Между прочим, эти бесконечные переименования «туда и обратно» в то время породили такой анекдот: «Приходит человек в ЗАГС и говорит:
— Поменяйте мне, пожалуйста, имя, фамилию и отчество!
— А как вас зовут?
— Никита Виссарионович Брежнев…»
Дом номер 26 на Кутузовском проспекте в Москве, где была квартира Брежнева, после его смерти украсился памятной доской. Родственники Брежнева старались, чтобы ее всегда украшали живые цветы. Живший неподалеку историк С. Семанов вспоминал, что «постоянно наблюдал — у доски лежали свежие букетики цветов, они обновлялись постоянно, не успевая засохнуть». Любопытное свидетельство об этом оставил В. Медведев, который в то время служил личным охранником Михаила Горбачева. «Мы проезжали по Кутузовскому проспекту. На фасаде дома, где жил Брежнев, была приделана маленькая полочка. Каждый раз на ней лежали свежие цветы. Везу утром Михаила Сергеевича на работу — цветы. С работы — цветы». В конце концов генсек прямо из машины позвонил начальнику 9-го управления КГБ: «Ты проезжаешь мимо дома двадцать шесть? Палочку эту на фасаде видел?»
«Он даже не просил убрать ее, — добавлял Медведев. — Просто поинтересовался: видел? На другой день и все остальные дни, месяцы и годы не было ни полочки, ни цветов».
Судьба же самой памятной доски оказалась довольно необычной. Ее не сбрасывали на землю под радостные крики толпы, как памятники Дзержинскому и Свердлову в августе 1991-го. Просто в конце 80-х годов доска как-то незаметно исчезла со своего места. Жильцы дома удивлялись: еще вчера она красовалась на стене, а сегодня ее уже нет… На стене остались только отметки от гвоздей, но и их тщательно замазали цементом. Вдова Леонида Ильича вспоминала:
— Мемориальную доску тут, на доме, сняли. Под ней была полочка, на которую мы цветы ставили. Сначала предупредили: вазу уберите, неприлично вазу или корзинку с цветами… Мы стали просто так цветы класть, привязывая проволочкой, чтобы не упали. А раз пришли — нету! Нам отвечают: дворничиха думала, что цветы старые, и убрала. А вскоре и полочку, и доску сняли.
Потом доска вдруг обнаружилась в Берлине, на доме 43 по Фридрихштрассе, где расположен музей Берлинской стены. И посетители музея, знающие русский язык, с изумлением узнавали, что в этом западноберлинском доме, оказывается, долгие годы «жил Леонид Ильич Брежнев». По словам директора музея Александры Хильдебрандт, отыскали доску на какой-то лесопилке: «Я очень хорошо помню, как она, вся запыленная и грязная, среди кусков дерева лежала. Хорошо помню, что правительство Москвы очень даже радо было отдать нам эту доску»…
Конечно, живые цветы в память Брежнева — в конце 80-х это выглядело дерзким протестом, вызовом. Родственникам Брежнева не позволяли класть цветы даже на его могилу на Красной площади. Любовь Брежнева вспоминала: «Мой отец — я помню, 89-й, кажется, год, он сидит в слезах. Что такое? Он рассказывает: идем с Верой (его сестра) на могилу к Леониду в его день рождения, и нас не пустили! Приказано было не пускать!» «Вера всю дорогу плакала, — сказал Яков Ильич, — все розы слезами обмочила».
«В этом году я не ездила к нему на могилу, — говорила в 1992 году Виктория Петровна Брежнева писателю Карпову, — не пропускают. Галя пошла с паспортом, попросила, чтобы пропустили, — отказ. Дежурный сказал, что нужно в комендатуре запрашивать разрешение. Хотели цветы положить…»
Виктория Петровна скончалась в 1995 году. Галина Леонидовна ненадолго пережила мать — умерла в 1998 году.
14 января 1987 года был арестован зять Брежнева — генерал-полковник Юрий Чурбанов. Его обвинили в получении взяток и приговорили к 12 годам лишения свободы. Судебный процесс широко освещался в печати. «Это был суд над Леонидом Ильичом Брежневым», — считал сам Чурбанов. Журнал «Огонек» в январе 1989 года напечатал рядом две фотографии. На одной — Леонид Ильич награждает своего зятя, тот облачен в парадный генеральский мундир, на груди — ряды орденских планок. На втором снимке — зять Брежнева, уже переодетый в штатскую одежду, выходит из тюремного «воронка», а вокруг — шесть конвоиров… Но даже столь разительное превращение показалось некоторым недостаточным. Как писал журнал, в редакции «затрезвонили телефоны». Читатели возмущались, что подсудимый одет в обычную одежду, а не в тюремную робу и руку держит в кармане: «Уж не в былые ли времена снялся на память среди подчиненных тогдашний генерал-полковник Чурбанов?» «Не в охотничий ли домик на очередное застолье» он направляется?»
Журнал объяснял и в то же время возмущался: «До оглашения приговора и вступления его в законную силу обвиняемые имеют право носить хоть смокинг, хоть малахай — что кому принесут родственники из домашнего гардероба. А вот шагать под конвоем с такой показной ленцой да еще держа руки в карманах на глазах аж шести конвоиров — это, увольте, запрещено. И все же — позволили!»
