Количество рукоплесканий на съездах партии неуклонно возрастало. От личности руководителя здесь мало что зависело. В 1939 году отчету Сталина аплодировали 14 раз. Для сравнения:
Хрущеву в 1956 году — 81 раз;
Брежневу в 1981 году — 126 раз;
Горбачеву в 1986 году — 133 раза.
В 70-е годы, даже засмеявшись, слушатели непременно «разбавляли» свой смех аплодисментами. Они как будто чувствовали, что взрывы смеха могут разрушить весь привычный мир. И обязательно старались погасить его разрушающее действие…
Леонид Ильич мог и подшутить над залом по поводу рукоплесканий. В одной из речей в 1977 году он после какой-то фразы шутливо спросил: «Что же вы не аплодируете?» Зал заулыбался и зааплодировал.
«Весь мир насилья мы разрушим…» Пение революционного гимна в 70-е годы все больше становилось формальностью. На торжественных съездах пели не собравшиеся в зале, а записанный на пленку могучий хор голосов. Только некоторые подпевали, а многие стояли даже не открывая рта. Сама мысль о том, что руководители страны будут петь, как какие-то актеры на сцене, казалась несолидной.
Брежневу, наоборот, нравились песни, в которых от слушателей требовалось участие. Вероятно, в этом тоже проявлялось его «актерское» прошлое. Певец Муслим Магомаев вспоминал: «Одну песню я должен был исполнить обязательно — это итальянская партизанская песня «Белла, чао», о которой меня заранее попросили. Эта песня очень нравилась Брежневу. Впервые он услышал ее в Кремлевском Дворце съездов на концерте… Я пел, а весь огромный зал стал мне подхлопывать, потому что именно это с непосредственностью делал Леонид Ильич. Потом это стало у него чуть ли не привычкой. В Берлине, когда объявили «Белла, чао», я увидел, как сидевший в первом раду Брежнев наклонился к Алиеву и показывает ему: мол, сейчас будем работать, хлопать. И действительно, Леонид Ильич отхлопывал громче всех. Так и повелось: если в зале оказывался Брежнев, то при исполнении «Белла, чао» мне уже было не обойтись без обязательных прихлопов…»
А Лев Лещенко рассказывал о банкете с участием генсека в 1974 году: «Что мы только там ни пели в этот вечер вместе с Леонадом Ильичом, довольно верно подпевавшим каждой песне, — и песни военных лет, и «Подмосковные вечера», и «Забота у нас такая»… А некоторые известные песни он даже сам и запевал».
Из-за своей любви к песне Леонид Ильич однажды едва не угодил в скандал. В декабре 1975 года он приехал в Варшаву, где проходил съезд правящей партии. Когда начал исполняться «Интернационал», Брежнев поднялся со своего места, повернулся лицом к залу и стал жестами подбадривать делегатов, чтобы они пели. Он хлопал в ладоши и как бы дирижировал залом. Как вспоминал бывший глава польской партии Эдвард Терек, тогда «едва удалось избежать скандала». Позднее таких происшествий не случалось: Брежнев, как и все, спокойно стоял, даже не делая вида, что поет.
«Совсем не парламентские выражения». В официальных выступлениях Брежнева начисто отсутствуют площадные словечки, ругательства, богохульства, непристойности. М. Бахтин называл все эти речевые явления «искрами единого карнавального огня, обновляющего мир». Действительно, подобные словечки всегда таят в себе превращение — например, человек превращается в животное или предмет, или его тело распадается на отдельные части. Высокое превращается в низкое, и наоборот.
Если сравнить сочинения Ленина, Сталина, Хрущева и Брежнева, то мы увидим, как постепенно угасали эти «искры». В текстах Ленина ругательства, непристойности, богохульства занимают совершенно законное место. Это — необходимые краски в его речевой палитре, без которых она бы заметно оскудела. Например, любую мысль о «боженьке» Ленин с негодованием называет «скотоложеством и тру-положеством». В лицо противников летят хлесткие словечки — дурак, говно, опасный мерзавец, растлитель, сволочь, проститутка… Ленинская ругань свободно обращается и на него самого и его соратников: коммунистическая сволочь, комговно, «нас всех надо вешать на вонючих веревках». Переходы от высокого стиля к низкому у Ленина необыкновенно легки, они сливаются воедино.
У Сталина высокий и низкий стили разделены более четко. Однако и последним он пользуется вполне свободно. В его речах мелькают бранные слова вроде: выродки, изверги, мерзавцы, пройдохи, жулики, мошенники, убийцы, сумасшедшие, гнусный, дрянь, дурак, блевотина. Насмешливо поминаются и бог, и черт, и аллах, и архиепископ Кентерберийский. С легкостью он может обругать и самого себя (скажем, написать: «я свински ленив»). Попадаются и «непристойные» словечки (блудить языком, оскопить) и шутки. Например, такая: «У нас имеется решение национализировать всех женщин и ввести в практику насилование своих же собственных сестер». (Сочинения, 10, 218). А в записках «не для печати» Сталин шутит и еще более вольно, предлагая подвесить одного наркома «за яйца»: «Если они выдержат, его следует признать невиновным, как по решению суда. Если они не выдержат, его следует утопить в реке».
