— Надо дать дорогу молодым товарищам, подержался за власть, дай другим подержаться.
Предшественники Брежнева в Кремле тоже любили пошутить, остро и ехидно. Но у шуток Леонида Ильича было характерное свойство: они обычно никого не задевали.
Юморист Евгений Петросян удивлялся тому, как заразительно и по-детски открыто смеется Леонид Ильич: «Я выступал не раз и не два перед Брежневым. Иногда он сидел не в ложе, а в зале, и мне было видно, как он смеется. Забавная картина: он всплескивал руками, открывал рот, откидывался на спинку сиденья, оборачивался налево и направо — реагировал, как ребенок…»
В общем, как мы видим, дело было, конечно, не в личной серьезности самого Брежнева, а в жестких требованиях времени.
«Этот фокус я смотрел бы всю ночь». Редкие шутки, которые попадаются в речах Брежнева, — вполне «серьезные», ничуть не легкомысленные. Например:
«Мы… против того, чтобы переговоры уподоблялись той, с позволения сказать, «конференции по разоружению», которая была в свое время высмеяна Ярославом Гашеком. Как известно, его герои, одурев от бесчисленных ночных заседаний и банкетов, стали, вроде бы из добрых побуждений, призывать вооружаться всех, кого попало.
Или: «Наверное, кое-кто и перехватил через край с похвалами, без этого у нас на юбилеях редко обходится. (Смех)».
Часто бывало так, что Брежнев в разговоре шутил, а собеседники воспринимали его слова совершенно серьезно и оставались в недоумении. На заседаниях Политбюро Леониду Ильичу иногда приходилось оговариваться: «Извините, это шутка». Сама мысль о том, что Генеральный секретарь шутит, казалась в 70-е годы почти невероятной. «Однажды, помню, — говорил певец Лев Лещенко, — на даче у Брежнева произошел любопытный случай. Акопян показывал фокусы, и в одном из них из его ладони вылетали червонцы».
«Этот фокус я смотрел бы всю ночь», — пошутил Брежнев.
«Вечером все присутствовавшие на концерте артисты стали собираться домой, а Акопян, наоборот, принялся вновь раскладывать все для фокусов. К нему подошли охранники и спросили: «Что это вы делаете?». А он ответил: “Леонид Ильич сказал, что будет ночью меня смотреть”». Если иронии генсека не понял даже такой знаменитый «шутник», как иллюзионист Арутюн Акопян, то что уж говорить об остальных людях!
Когда на переговорах иностранные собеседники Брежнева вдруг говорили что-то по-русски, он мог в шутку сказать переводчику:
— Переводи!
У некоторых после этого складывалось четкое впечатление, что Брежнев уже ничего не соображает. Во Франции в 1977 году переводчик серьезно возразил генсеку:
— А чего переводить? Он с вами по-русски говорит.
— Тогда не надо, — согласился Леонид Ильич.
Та же история повторилась в 1981 году в Праге, где Брежнев присутствовал на съезде правящей партии. Оратор — Густав Гусак, чтобы сделать приятное гостю, закончил свою речь на русском языке, называя Леонида Ильича по имени. Брежнев выслушал, обернулся к своему переводчику и шутливо спросил:
— А ты почему мне не переводишь?
Ни один человек в огромном зале не засмеялся, воцарилась недоуменная, гробовая тишина.
«Что же вы не аплодируете?» В ремарках речей Сталина отмечены многие оттенки смеха слушателей: веселое оживление, смех, общий смех, взрыв веселого смеха, общий хохот и даже гомерический хохот всего зала. В речах Брежнева от всего этого многообразия уцелели только редкие ремарки: «смех, аплодисменты», «смех в зале».
Зато, как будто в утешение, сами аплодисменты сохранили все карнавальное буйство оттенков. Они бывали бурными, продолжительными, долго не смолкающими, переходящими в овацию. Овация вспыхивала, гремела с новой силой, бывала мощной, бурной, горячей, продолжительной, долго не смолкающей, со здравицами, криками «Ура!», «Браво!» и «Слава!». «Ура!» прокатывалось, перекатывалось, разносилось, звучало, гремело, бывало дружным, могучим, мощным, несмолкаемым, многократным, многоголосым. Нередко все вставали, «зал стоя устраивал овацию», «снова и снова гремела овация». В самый приподнятый момент на сцену иногда выбегали пионеры — юные мальчики и девочки — с букетами алых цветов в руках. Цветы вручались руководителям. Завершалось все это пением революционного гимна «Интернационала»:
Со стороны поведение хохочущих или рукоплещущих людей нередко кажется диким, необычным, нелепым. Почему? Потому что общий смех и аплодисменты — действия карнавальные, и вне этой стихии понять их невозможно. Они выражают две стороны карнавала, два его полюса. Смех и хохот снижают, разоблачают, уничтожают, как бы подгоняя тем самым время. Рукоплескания, наоборот, возвышают, венчают, закрепляют — словом, время останавливают.
