Другой Брежнев полностью

Леонид Ильич на публичных церемониях держался гораздо более сдержанно, нежели его предшественник. Едва ли не самым сильным жестом, который он себе позволял, было приветственно помахать рукой с трибуны Мавзолея. Именно этот жест Брежнева перешел позднее на плакаты — не резкий взмах, призывающий к движению, как у Хрущева, а спокойное приветствие. В 70-е годы одним из украшений праздничных демонстраций на Красной площади стала автомашина с большим фотопортретом Леонида Ильича. На этом гигантском, в несколько человеческих ростов, портрете он был запечатлен с рукой, поднятой все в том же приветственном жесте.

Несмотря на всю скупость этого жеста, он тоже стал поводом для смеха. В фильме «Обыкновенное чудо» (1978), еще при жизни Брежнева, артист Евгений Леонов, игравший роль Короля, повторил этот знаменитый жест генсека. «Выход был торжественным и под звуки марша, — вспоминал режиссер картины Марк Захаров. — Я попросил Евгения Павловича остановиться на несколько секунд и приветствовать собравшихся, слегка приподняв руку, как это делали в то время члены Политбюро на трибуне Мавзолея… В день премьеры фильма в Доме кино, когда Евгений Павлович поднял руку, начался общий и демонстративный восторг с повальным хохотом».

Такое в общем скованное поведение входило в противоречие с живой натурой Брежнева. Во всяком случае, при более тесном общении он вел себя совершенно иначе. Канцлер ФРГ В. Брандт называл его «непоседливым человеком»: «Перемены в настроении, русская душа, возможны быстрые слезы… Он производил впечатление изящного, живого, энергичного в движениях, жизнерадостного человека. Его мимика и жесты выдавали южанина, в особенности если он чувствовал себя раскованно во время беседы». Генри Киссинджер вспоминал: «Его настроение быстро менялось, и он не скрывал своих эмоций… Его руки были постоянно в движении, он крутил часы, сбивал пепел с вечно дымящейся сигареты, бряцал своим портсигаром по пепельнице. Он не мог держаться спокойно. Пока его замечания переводились, он неустанно вставал из своего кресла, ходил по комнате, громко объяснялся с коллегами и даже без объяснений покидал комнату, а потом возвращался. Поэтому при переговорах с Брежневым присутствовало ощущение эксцентричности… Однажды он принес игрушечную пушку, обычно используемую, по его словам, на заседаниях Политбюро. Она не выстрелила. Возня с ней, чтобы она заработала, заботила его гораздо больше, чем важность того, что я говорил. Наконец штуковина сработала. Брежнев с важным видом стал ходить по комнате, как человек, победивший соперника. Короче, Брежнев был… подлинный русский».

— Я сознаюсь, — добавлял позднее Киссинджер, — что мне нравился Брежнев… Он был такой жизнерадостный человек. Приятный… У него была одна черта, которая меня обескураживала. Мы обычно встречались в его кабинете. Он говорил что-то, а потом не сидел, ожидая перевода, а отходил, звонил куда-то в другом конце комнаты. А когда переводчик заканчивал и я начинал говорить, он все еще где-то шлялся… Я говорил, а он ходил, и когда я договаривал, он приходил и слушал переводчика…

«На каждую букашку составить бумажку». Сама атмосфера выступлений Генерального секретаря, торжественных съездов, демонстраций все более приближалась к атмосфере богослужений. Хрущев в своих речах любил живые импровизации, часто отступал от заранее написанного текста. По оценке историка Абдурахмана Авторханова, «его импровизации, пусть внешне и необтесанные, всегда были дерзкие, вызывающие, полные народного юмора, со ссылками больше на Библию, чем на Маркса и Энгельса».

Брежнев таких отступлений уже не делал и неизменно читал готовый текст, обычно довольно сухой. Эта перемена не была случайной: сразу после октября 1964 года Брежнев попросил, чтобы стиль его речей отличался от «болтливой манеры» предшественника. «Правда», явно подразумевая Хрущева, осудила «прожектерство, хвастовство и пустозвонство». На обложке «Крокодила» тогда появилась карикатура: с трибуны снимают целую звонницу огромных колоколов. Докладчик с солидной лысиной (тоже, вероятно, намек на Хрущева) недоуменно взирает на это: «А как же теперь доклады делать?..»

Многие, если не все, считали, что Леонид Ильич просто не способен выступать живо, от себя. Однако вплоть до начала 60-х годов Брежнев свободно обходился без «бумажки» и показывал себя превосходным оратором. «Как он говорил! — вспоминал генерал Игорь Илларионов одну из его речей, произнесенную в Смольном. — Без всяких бумаг, дельно и так зажигательно!» Журналист А. Мурзин слышал такие отзывы о Брежневе 50-х годов: «Был оратором, мог говорить и час, и два без бумажки». Брежнев старался украсить свои речи яркими фактами, литературными ссылками. «Однажды он попросил найти ему книгу «Мятеж» Фурманова, — писал М. Жихарев. — Книгу ему передали, и он взял оттуда некоторые факты… Чувствовались деловитость и большая его эрудиция».