Образ Хрущева и его эпохи кажется немыслимым без сочных фраз о «кузькиной матери», «господах пидорасах» и т. д., которыми он так любил украшать свои речи. В них встречаются черти, уроды, зловоние, жирные мухи, падаль, мусор, помойная яма, мерзость и жуть, мозги набекрень, сборища трясунов, «грязная мазня, которую может намалевать любой осел своим хвостом». Но эти выражения уже вызывали у слушателей некоторый шок, оторопь. Казались в устах первого лица какими-то чужеродными, скандальными вкраплениями. В газеты подобные фразы попадали не всегда. Д. Шепилов вспоминал: «Помню, во время встречи с шахом Пехлеви тот похвалил наши успехи, что вызвало такую реплику Хрущева: «А вы что думали, мы тут ноздрями мух давили?». В знаменитой книге о поездке Хрущева в США «Лицом к лицу с Америкой» можно найти немало колоритных фраз советского премьера, вроде:
— У нас в Советском Союзе мы привыкли любоваться лицами актеров, а не их задами. (После просмотра канкана.)
— Если девица, родившая ребенка, хочет и впредь считать себя девицей… все равно на деле она уже никогда ею не будет.
— Их надо обнажить… их надо публично высечь, их надо поджарить, как чертей, на сковородке.
— Так называемый венгерский вопрос у некоторых завяз в зубах, как дохлая крыса: им это и неприятно и выплюнуть не могут.
— Я вам не одну дохлую кошку могу подбросить…
Напротив, речи Леонида Ильича после 1964 года в этом смысле отличались пуританской чистотой. Это — почти беспримесный, чистый «высокий стиль». Про Брежнева был бы совершенно неуместен анекдот, который рассказывали в свое время про Хрущева (редакторы указали Хрущеву на две ошибки в его докладе — «засранцы» пишется вместе, а «в жопу» — раздельно). Самые крепкие выражения, которые можно отыскать в речах Брежнева: «маньяк Гитлер», «изуверский режим Пол Пота», «грязная война американцев во Вьетнаме»… Хотя Леонид Ильич, безусловно, был хорошо знаком с «совсем не парламентскими выражениями», как это мягко названо в его мемуарах.
Письменно ругаться Брежнев тоже не любил — в его личных записях грубые слова попадаются нечасто. Генерал Д. Волкогонов, прочитавший весь его дневник, отметил в нем из ругани только единственное словечко «шваль».
Не любил Брежнев бранных слов и за столом. «В брежневском застолье, — писал Г. Шахназаров, — ценились острое словцо, забавная байка, анекдот. При этом категорически исключалось сквернословие. Однажды Леонид Ильич рассказал нам, что на ужине в Берлине Галина Вишневская позволила себе выругаться в его присутствии. «С тех пор не могу ее видеть!» — с чувством заключил генсек».
Однако при деловых беседах в товарищеском кругу Леонид Ильич не избегал бранных словечек. Это можно объяснить: карнавальное общение между людьми (допускающее бранную речь) теперь возникало только в частных, близких отношениях. Генерал КГБ В. Медведев рисует чрезвычайно характерную картину поведения Брежнева: «Мог иногда ввернуть и мат. Но когда ругал кого-то официально, держался также официально — обращался холодно, по фамилии и даже на «вы». Если же честил, как свой своего, тогда — по имени и с матерком».
Может показаться странным: веселый человек — и почти никогда не шутил в выступлениях. Не избегал крепкого словца — и никогда не бранился публично. Но таковы были требования эпохи, которым должен был следовать даже первый человек в стране!
Жестикуляция Брежнева. Даже жесты Брежнева определялись победившим стилем новой эпохи. Хрущев на трибуне нередко грозил кому-то пальцем или кулаком, мог с гордостью показать слушателям огромный кукурузный початок. В историю вошел самый знаменитый его жест в ООН, когда он снял с ноги ботинок и стал им стучать по столу. В 1961 году на съезде партии об этом рассказывал зять премьера журналист Алексей Аджу-бей:
— Никита Сергеевич Хрущев ботинок положил таким образом (впереди нашей делегации сидела делегация фашистской Испании), что носок ботинка почти упирался в шею франкистскою министра иностранных дел, но не полностью. В данном случае была проявлена дипломатическая гибкость!
А излюбленным жестом Никиты Сергеевича был взмах рукой вперед и вверх, которым он как бы и призывал к движению, и указывал путь. Этот решительный взмах изображали на плакатах, один из которых — огромный, в три человеческих роста — украшал праздничную демонстрацию на Красной площади. Но подобная яркая жестикуляция уже не позволялась кому угодно. Например, когда поэт Андрей Вознесенский читал стихи с трибуны и стал отбивать ритм поднятой рукой, Хрущев счел его поведение нескромным. И с возмущением спросил у него:
— Вы что руку поднимаете? Вы что, нам путь рукой указываете? Вы думаете, вы вождь?
