Может показаться, что после октября 1964 года Брежневу уже незачем было скрывать красноречие, которым он пользовался прежде. Но вместо этого он стал скрывать его еще более тщательно, чем раньше. Как решить эту странную загадку? Ясно, что от живой речи на трибуне Леонид Ильич отказался вполне сознательно. Видимо, он просто почувствовал, что слушателей все больше раздражает слишком живая, слишком свободная речь первого лица. Слушая его, все с беспокойством готовят себя к любым поворотам и неожиданностям. Разве не эта непредсказуемость восстановила всех против Хрущева? Сколько анекдотов и шуток высмеивало «болтливость» Никиты Сергеевича: «Можно ли завернуть слона в газету? Да, если это газета с речью Хрущева». «Чем отличается заяц от Хрущева? Заяц трепаться не любит». Но дело было вовсе не в том, что Хрущев произносил длинные речи — Брежнев делал то же самое, но мало кому в голову приходило упрекнуть его в болтливости. Дело было именно в живой речи первого лица, в ее непредсказуемости. И, следуя требованиям эпохи, Брежнев от этой непредсказуемости отказался.
«Государственный деятель должен знать, как себя вести». Впрочем, бывали и исключения. В-мае 1976 года Леонид Ильич однажды выступал экспромтом и в начале речи даже шутливо показал залу пустые карманы: «Я без шпаргалок!»
Слушатели — партийные работники — восприняли его речь на ура. Из мемуаров Брежнева: «Тема меня увлекла, но на часы все-таки поглядывал. Говорю председательствующему:
— Буду, пожалуй, закругляться.
— Нет, — отвечает, — продолжайте, пожалуйста.
Через какое-то время:
— Может, мне достаточно выступать?
— А мы, — улыбается, — не торопимся. У нас есть время.
И в зале, как пишут в стенограммах, “оживление”».
А Александров-Агентов описывал другой такой случай: «Во время одной из своих поездок в ГДР в 70-е годы он с удовольствием принял предложение военных… и выступил перед офицерами в Бюнсдорфе с большой и эмоциональной речью экспромтом, без каких-либо предварительных заготовок. Эта речь… была очень яркой и доступной по форме, причем начисто лишенной каких-либо воинственных, агрессивных ноток». Леонид Ильич говорил о сочувствии и поддержке тем, кто служит вдали от Родины.
Во Франции в 1971 году Леонид Ильич однажды попал в довольно щекотливую ситуацию. Он посетил Марсель, мэр которого социалист Гастон Дефер находился в оппозиции президенту. Встречу
Журналист Владимир Катин рассказывал о дальнейшем так: «Леонид Ильич ухватил казусную ситуацию и неторопливо сложил листочки с заготовленной речью сначала вдвое, затем вчетверо, сунул их в боковой карман пиджака и стал говорить не по написанному. И начал с того, чем закончил свою тираду мэр: «Вы правы: государственный деятель во всех случаях жизни должен знать, как себя вести и что делать…» А далее вежливо, но нравоучительно пояснил, что негоже в распри внутренней политики впутывать руководителя иностранной державы. В общем, получилась и достойная отповедь, и наглядный пример того, как государственное лицо должно вести себя в неожиданной ситуации».
В Америке в 1973 году Леонид Ильич тоже произнес одну незапланированную речь. В конце ее он обратился к своему переводчику:
— А как будет по-английски «до свидания»?
— Гуд бай! — ответил переводчик.
— Гуд бай! — громко провозгласил генсек. Весь этот обмен репликами чуткие микрофоны донесли до ушей публики. Леонид Ильич всегда любил украшать свои речи вкраплениями на местных языках вроде «Ауф видерзеен», «Вива Куба» или даже «Зенде бад Афганистанэ дуст!» (в 1963 году, когда его принимал афганский король).
Как и у любого оратора, у Брежнева случались во время выступлений разные неожиданности. Леонид Ильич в таких случаях на удивление просто выходил из положения. Один раз на трибуне он нечаянно обронил и разбил свои очки. «Тут же он простодушно, — писал В. Медведев, — по-детски обратился к залу: «Товарищи! Двое очков разбил сегодня. У кого какие есть?»
Начальник личной охраны велел нам иметь полный запас очков всех видов. К футлярам мы приклеивали бумажки: «для дали», «для чтения», «для докладов» — и заполняли ими наши карманы. У одного только начальника охраны очков для чтения было трое».
В 1982 году в Азербайджане в прямом эфире Брежнев начал произносить какую-то речь. Вскоре стало ясно, что текст этой речи — явно не для данного случая. (Позднее рассказывали, что в ней говорилось о каких-то грубых нарушениях закона в республике.) Когда недоразумение выяснилось, Брежнев улыбнулся залу:
— Я не виноват, товарищи! Придется читать сначала…
Слушатели засмеялись этой шутке и стали с облегчением аплодировать.
