Каврий посмеивался да кланялся, довольный, что его успехи даже враги отмечают. Конечно, сам он понимал, нельзя ему не позавидовать. Обороты исчисляются уже сотнями тысяч. Немногие за такое короткое время могут так хорошо приумножить капитал! И завод перестроен! В ход пущен столярный цех! Чего только в нем не производится! Все — вплоть до паркета! Скоро бондарный цех заработает. А доски-то! Годны даже для постройки судов...
Отцу с сыном стало нелегко самим вершить таким хозяйством. Теперь у них — управляющий, бухгалтер, счетовод, кассир. Все родство привлечено к новому делу, все на завод переехали, в деревне остался младший зять Филипп да жена Каврия. Нельзя же и деревню бросить. Везде нужны свои люди!
Больше всех мил хозяевам недавно отстроенный корпус! Паровая машина приводит в движение все станки. Машина эта заказана Серафимой Васильевной, издалека привезена. Управляет машиной опытный мастер Кирилл Иваныч Сюткин. А на старой машине работает Петр. Быстро Сюткин обучил Петра мудреному делу, теперь малый не хуже, чем сам Кирилл Иваныч, справляется. Петру помогает Поликарп — сын Карасима из Большого Шапа. А Сюткину — Федор Кузнец, односельчанин Каврия.
Кирилл Иваныч и Федор Кузнец подружились, как родные братья. Даже не скажешь, что один — русский, а другой — мариец. Все свободное время проводят вместе, говорят, не наговорятся. Иногда рыбачат вместе — оба любители. И вот однажды Кирилл Иваныч открылся Федору:
— Ты знаешь, Федор, сейчас в России многие недовольны царским режимом. Есть такой человек, его Лениным зовут, так вот он вокруг себя собирает тех, кто готов за народ биться. Ты посмотри, какое богатство кругом, а люди живут в нищете. И виноваты во всем богатеи... Так вот, в Казани у меня много знакомых, и я должен иногда туда наведываться. Как станешь настоящим мастером — буду ездить чаще. Хочу, чтоб и ты был с нами.
— Страшно что-то, Кирилл Иваныч, — удивленно моргает Федор. — Но жизнь хорошую, в достатке, надобно всем. А то несправедливо как-то все устроено: кто не работает — пьет-ест что хочет, а кто с зари до зари спины не разгибает — с хлеба на квас перебивается.
Знал бы Каврий, кого он на свой завод привез, в три шеи погнал бы... Мигыта остановил коня на берегу Ветлуги, где нагружались баржи. Полюбовались издали, переглянулись с улыбкой — дескать, попробуй возьми нас голыми руками! Отец и сын сошли с тарантаса.
— Давай сперва заглянем в новый корпус, — предложил Мигыте Каврий. — Сердце радуется, когда на эти станки смотрю!
Пыхтя встретила их паровая машина, как бы оповещая: дела идут полным ходом, без сучка, без задоринки. Не чувствует она ни малейшей усталости. Да, пожалуй, не будет уставать, если вовремя подбросить в топку сухие дрова, уголь. Хозяева порадовались четкой, размеренной работе.
— Ну, как? — спросил Мигыта Кирилла Иваныча.
— Машина, что ли? — Мастер подошел поближе. — Как зверь тянет, только успевай вовремя подкармливать! Сами видите, как справляется! Вчера тут ни одной доски не было, а сегодня — целая гора. Даже передохнуть рабочим некогда! Все жилы повытянет.
— Ну, уж и скажешь тоже — жилы повытянет. Пусть лучше работают, деньги зазря платить, что ли? — строго сказал Каврий. — А старушка что, отставать стала?
— Да что ей сделается-то, старушке вашей? Она нас всех переживет! — Кирилл Иваныч не любил, когда на завод являлись папаша с сыном. Оба жадные, нудные, противные. Так и подмывало машиниста выплеснуть им в лицо всю накопившуюся злость.
Каврий и Мигыта все обошли, все проверили. Довольны остались. Кое с кем переговорили. Петра предупредили, чтобы он был внимательнее.
— Береги машины, ох, береги! — не первый раз твердил Каврий. — Сломается — не исправить! Она дороже жизни человека. Петру последние слова хозяина не понравились, но он спорить не стал.
— Берегу, берегу, дядюшка Каврий! — уверил он старика. — Ни на минуту не отлучаюсь! Вовремя смазываю, заправляю, как положено. Все у Кирилла Иваныча выспрашиваю, делаю, как он велит! Да и он сюда частенько заглядывает!
Хозяева завода собрались было уехать... Да задержались... Лесорубы дошли до журчавшей все лето маленькой, но полноводной Чопоевой речушки. Она брала начало из глубокого каменистого, местами заросшего густым кустарником оврага. Помыли свежей водой руки, вспотевшие лица. Попили из горстей. Всем стало как-то легче. Словно очистились от грехов — оставили жить священную дубраву. Речка местами мелкая, и там переезжают на лошадях. Отпечатались следы копыт и колес от недавно промчавшегося здесь хозяйского тарантаса. Хоть речушка не очень широкая, но перепрыгнуть ее нельзя. Пешие переходят иногда по лежащему поперек бревну. По течению пониже — Чопоева мельница. Там река просторная, раздольная. В камышах гнездится дичь. Крутой у реки норов в половодье — разливается безбрежно. Потом снова становится тихой и мирной — ее запружают. Крестьянам без мельницы — не жизнь. Мельница работает до весны. Ведь и зимой мужикам молоть зерно приходится.
