Ей почудилось, что Ясино лицо посветлело, но в этот момент зазвонил телефон. Дочь убежала, и беседа забылась – даже полуразмытое фото на стене не напоминало о ней до тех пор, пока не исчезло. Странно, что она не забрала с собой остальные: групповые снимки с летних практик, драматические горные пейзажи из календарей – все они, оказывается, были не так важны для нее, как газетная страница с неправильным заголовком. Чем, интересно, закончилась та история со статьей? Зоя попыталась вспомнить, изменилось ли что-то в городском парке за эти несколько лет. Деревьев там вроде бы не прибавилось, а насчет воды она и вовсе не знала. Надо бы как-то выяснить, подумала Зоя, прикрывая за собой дверь. Яся будет рада, если ее исследование и правда кому-то помогло.
Квартира была еще меньше, чем я думала. Она занимала ту часть мансарды, что смотрела окошками-бойницами не на город, а в густую и колючую дворовую зелень. Тесная прихожая перетекала в кухоньку, а спальное место помещалось на антресолях. Карабкаться туда нужно было по узкой лесенке вроде тех, что бывают в фирменных поездах. Правда, чистота везде царила безупречная, и на мебель хозяева не поскупились – был и стол, и шкаф, и матрас. Почти все квартиры, что я смотрела раньше, сдавались голыми. Я бы, пожалуй, поселилась в этом купе с удобствами, на самой окраине Западного Хобарта – нарядного, богатого, сидящего на пригорке, будто разодетая публика в театральной ложе. Уже столько вариантов пересмотрено: студенческие коммуналки, где по стенам развешаны веселые, как детсадовский плакатик, расписания уборки и правила поведения; квартиры всех размеров и мастей, включая разделенный на клетушки кирпичный склад викторианской эпохи, с несущими колоннами посреди комнаты и казематной угрюмостью неоштукатуренных стен. Всякий раз что-то мешало мне поставить уверенный «плюс» напротив адреса в списке. То район был шумным, то смущала подвальная сырость жилища или неоправданно высокая цена. Тем временем варианты подходили к концу, и я рисковала, как разборчивая невеста, остаться на бобах.
С пристрастием осмотрев квартиру, я заперла дверь и бросила в сумку ключи на пудовом брелке. Возвращаться в агентство я решила другой дорогой, чтобы еще немного погулять по новому району. Облака с утра разошлись, и гора Веллингтон, мелко присыпанная снегом, сияла теперь почти по-альпийски. Я читала, что снег здесь выпадает нечасто – а значит, мне повезло, ведь по календарю местная зима уже закончилась. Холодно, правда, было по-прежнему, но этот холод, ползущий с океана, я чувствовала только на щеках. «Не бывает плохой погоды, – повторяла я про себя норвежскую поговорку, натягивая по утрам вязаные гетры и перчатки. – Бывает неумение выбрать одежду».
Улочки амфитеатром спускались по склону, и парадные окна домов были обращены туда, где у всякого амфитеатра находится сцена. Зрелища не отличались разнообразием: лишь синевато-стальная полоска реки в чаше холмов да разноцветные крыши внизу; и все-таки это лучше, чем каждый день видеть только коттеджи соседей. Они тут были сплошь одноэтажными, не то что в Сити или университетском Сэнди-Бэй, где я смотрела квартиры до сих пор. Но деревней тут тоже не пахло – даже той прилизанной деревней, какой был наш частный сектор за железной дорогой. Никто не колол дрова для бани, не бродили в высокой траве белые козы, а палисадники были слишком малы, чтобы выращивать там что-то всерьез. Гудела газонокосилка, ровняя лужайку перед домом. Вдоль гладко асфальтированных улиц стояли машины, все как одна чистенькие, а на перекрестке, сонном и пустом, мерно тикал пешеходный светофор в ожидании, пока кто-то нажмет кнопку, чтобы перейти.
Я свернула в соседнюю улицу, и тут что-то зацепило мое внимание – тоненько, как кусок проволоки, натянувший подол. Окинув взглядом безлюдный пейзаж, я тут же отыскала виноватого. Им оказался телеграфный столб, накренившийся градусов на пять. Ни следов, ни предупреждающих знаков вокруг не было. Я прошлась чуть дальше, внимательно изучая асфальт, стены домов и деревья. Очень скоро на глаза мне попался просевший участок бордюра, также без видимых повреждений. Рядом, за низкой деревянной оградой, буйствовали дикие травы. Мощеная булыжником дорожка почти вся заросла, у крыльца валялись скомканные газеты; а левее, на грязно-серой стене, зияла ветвистая длинная трещина.
Вот теперь я поставила бы тысячу против одного, не глядя больше ни на землю, ни на телеграфные столбы.
Это оползень.
Он был совсем не похож на своего русского собрата, увековеченного в моей дипломной работе. Тот, первый, был идеальным, как тщательно выстроенный опытный полигон. Десять минут пешком от дома – и пожалуйста, учись: фотографируй, делай замеры. Все механизмы у него были наружу. Оползень-экстраверт. А сейчас передо мной был хитрец, молчальник. Застроенный еще в позапрошлом веке, залитый асфальтом, он продолжал дышать и копить силы для рывка. А может, он уже однажды просыпался?
