Разве можно пропасть в городе, где все так рады тебе? Здесь, наверное, даже бомжи другие – лениво жмурятся на солнышко, читают бесплатные газеты, по-пляжному растянувшись на аккуратно разложенном пальто. Честно говоря, я еще не встречала тут ни бомжей, ни попрошаек, ни даже беспризорных собак; и все-таки не спешила делать выводов. Мне нравилось копить впечатления, пока глаз не замылен и видит в красках всё, большое и малое: горбатую сороконожку моста, пугливых красногрудых попугайчиков в траве. Полупустой автобус ехал быстро, притормаживая лишь на тех остановках, где кто-нибудь заходил или выходил. Вот уже осталась позади река с белыми яхтами, лебяжьей стаей заполонившими гавань, и теперь дорогу с обеих сторон обступали типовые жилые районы. Я не стала надеяться на водителя и сама высматривала неброские указатели, чтобы не пропустить нужный перекресток. Нажала на кнопку – никаких тебе «У больницы остановите»: всё цивилизованно, продумано до мелочей – и, выходя, поблагодарила луноголового шофера. Так здесь делали все.
Табличка с номером дома была прилеплена к почтовому ящику – железному скворечнику на ножке, из которого легкомысленно торчали белые конверты. Под навесом во дворе стояла машина; соседнее парковочное место пустовало, и, судя по сваленным там коробкам, им не пользовались давно. Если не считать этой мелочи, дом с его скромными угодьями выглядел новеньким и опрятным. Смугловатый оттенок рифленых стен освежался васильковыми рамами на окнах, и это сочетание повторялось в деталях: даже почтовый ящик и штакетник были выкрашены в кремовый и голубой. Этаж был один, хотя под крышей угадывался еще и высокий чердак со слуховым оконцем. Я поднялась на крыльцо и, не найдя никаких кнопок, постучала. Изнутри не донеслось ни звука. Я постучала еще раз, потом дернула ручку – заперто. Странно, ведь хозяйка сказала по телефону, что будет меня ждать. «Я вообще-то тут не живу, – прибавила она громко, перекрикивая какой-то шум. – Но вы приезжайте, с часу до трех я здесь». Потоптавшись у дверей, я достала мобильный, вызвала последний из набранных номеров, и дом откликнулся долгим звонком.
– Иду, иду! – крикнула хозяйка, не дослушав объяснений. Глухо стукнула задвижка, и на пороге появилась коренастая женщина в спортивных штанах и рубахе, молодцевато завязанной узлом на животе. – Бедняжка, что же вы не пошли через задний двор? Мы этой дверью и не пользуемся, понятия не имею, кто ее запер. А та всегда открыта.
Продолжая болтать, она провела меня через дом; я не успела ничего как следует рассмотреть, лишь отметила чистоту и старомодный, в рюшечках, уют. Воздух в комнатах был свежим, с примесью какой-то химической отдушки.
– Вы ведь не против, если я сначала повешу белье? – спросила хозяйка. – Это займет всего минуту, а потом я вам все покажу. Как, вы сказали, вас зовут?
Я ответила, не особо надеясь, что собеседница запомнит мое имя, и присовокупила к этому дежурный список вариантов, дабы облегчить ей задачу.
– О, слава тр
Всякий раз, когда меня спрашивали про английский, я начинала думать о музыке. Школьные уроки не в счет, на них я скучала, пролистав учебник еще в сентябре. А дома вынимала из папки драгоценные листы с узко набранными текстами. Нечеткие ксерокопии, сделанные прямо с обложек дисков, продавались в тесном подвальчике на Калининском; а на Горбушке можно было найти людей, которые скачивали слова песен из Интернета. Я тратила на них почти все свои карманные деньги, чтобы потом, включив проигрыватель, бежать взглядом по строчкам и отмечать радостно, как чужие звуки раскрываются, словно тугие бутоны, наполняясь смыслом. Английский долго не давался мне на слух – мозг как будто хотел защититься от банальностей про кровь и любовь, ненароком вплетенных в талантливую, умную музыку. Зато у меня никогда не было трудностей с произношением: красивый кембриджский выговор звучал как ангельское пение, и я научилась по-птичьи подражать ему, еще не понимая смысла.
Как объяснить всё это австралийке, не знавшей сладкого слова «достать»? Как рассказать про очереди в магазинах и пиратские пластинки с названиями на русском языке? Ведь иностранцам тогда вряд ли показывали настоящую жизнь.
– Я его в школе изучала, а потом в институте.
