Но ведь стояло же сто лет, хотела я сказать; и тут же себе ответила: какая разница, сколько времени понадобилось оползню, чтобы проснуться. Лучшее, что я могу сейчас сделать, – это работать дальше, чтобы понять динамику. В конце концов, люди живут и на вулканах. А вулканологи просто дают им шанс прожить чуть дольше.
Солнце катилось к темнеющей горе и глядело теперь прямо в окно, превращая мою скромную комнату в янтарную. Платья, разложенные на постели, тоже выглядели иначе, чем четверть часа назад. Тогда, после долгих раздумий, я остановилась было на вишневом. Сшитое еще для выпускного, оно больше других годилось на выход, и к тому же было достаточно закрытым для прохладного вечера. А сейчас я не могла оторвать глаз от переливов зеленой бирюзы, расстеленной на подушке. Это было мое любимое летнее платье из прохладной, струящейся вискозы. Крой был простым: тонкие бретельки, свободная юбка чуть ниже колен – и ничто не отвлекало взгляда от скользящей смены оттенков, похожей на полярное сияние. Пожалуй, если надеть под это платье туфли, а верх задрапировать газовым платком, оно сойдет за вечернее, особенно на фоне прочей публики, одетой кто во что горазд.
Внизу опять воцарилась тишина: я и не заметила, как умолк пылесос. Меня не оставляло волнение, словно впереди была долгая дорога. Перекладывая вещи из повседневной сумки в маленькую, театральную, – кошелек, проездной – я не нашла плеера. Сердце упало, и понадобилось несколько долгих секунд, чтобы вспомнить: я ведь сама его выложила – в тот день, когда поняла, что не могу больше слушать музыку просто так, на ходу. Привычное, любимое вдруг перестало вибрировать в такт, отзываться, согревать. То, что творилось в душе, требовало других частот, но настроиться на них оказалось непросто.
Диск с Девятой симфонией Шуберта, купленный на следующий день после концерта, поначалу манил и пугал, как неразорвавшаяся граната. Я послушала его только вечером, лежа в постели; а рано утром проснулась от звучащей в голове темы из второй части. Даже в юности, улетая в глубины космоса под «Echoes», я не испытывала такого острого, почти болезненного наслаждения. Да и наслаждение ли это? Хотелось плакать, хотелось выдернуть шнур наушников, как нож из раны. Никогда я не чувствовала себя ничтожной перед лицом стихии – должно быть, в жизни мне не хватало штормов. А эта музыка была подобна цунами.
Чего ждать от сегодняшнего концерта, я не знала. Композиторы были другими, лишь одно имя звучало знакомо: Дворжак. «Из Нового Света» – было написано на билете, который (я десять раз это перепроверила, хотя в жизни ничего не забывала) лежал сейчас в моей сумке. Пора было выходить. Я запахнула на груди платок, сколов его маминой брошью с зеленой яшмой, смочила запястья двумя каплями «Шалимара» и отправилась на встречу с Новым Светом.
– Потрясающе выглядишь! – воскликнула Дженни, выглянув из кухни. – Просто божественно. Куда собралась?
– На концерт.
– Это в городе? И что, тебя кто-нибудь подвозит?
– Нет, я на автобусе.
– Да что ты! Это ведь ужасно неудобно. Давай я тебя захвачу, я уже всё тут закончила. Сейчас только загляну к маме, напомню, чтобы выключила рагу.
Неожиданное предложение смутило меня. Как объяснить ей, что я не люблю полагаться на других без особых причин? Прозвучит невежливо, как отговорка. А до автобуса осталось минут семь.
– Я не хочу вас торопить. Вдруг ей еще что-нибудь понадобится? А мне нельзя опаздывать: в зал не пустят.
– Да ну что ты волнуешься, – беззаботно отозвалась хозяйка. – Тут на машине десять минут езды. Во сколько концерт, в восемь? Еще уйма времени.
Она и в самом деле собралась быстро, словно чувствуя мое волнение. В стареньком «универсале», обитом изнутри скользкой коричневой кожей, пахло псиной и сухим кормом. Аккуратно вырулив со двора, Дженни спросила:
– Значит, отдыхаешь на каникулах?
Несмотря на ее частые визиты к бабушке, мы почти не общались: она все время была занята то стиркой, то готовкой; и даже в минуты затишья, когда они просто болтали в саду, мне не хотелось им мешать. Немудрено, что Дженни забыла наш самый первый разговор в тот день, когда я приехала смотреть комнату.
– Я пишу диссертацию, нам каникулы не положены.
Местные дороги были пусты по направлению к центру, и машина без помех летела мимо разноцветных одноэтажных домиков. Дженни нацепила темные очки и опустила козырек в салоне, но солнце все равно било в глаза, и асфальтовый треугольник впереди уходил вершиной в золотистое марево.
– Ах да, ты, кажется, говорила. И чем же ты занимаешься?
Я коротко рассказала про специальность, а потом и про диссертацию, стараясь не вдаваться в геологию. О работе не думалось: мыслями я уже погрузилась в обитую железом цистерну. Кому, интересно, пришло в голову построить концертный зал такой формы?
– Тебе следует быть осторожней с этим, – сказала Дженни, уверенно вливаясь в автомобильный поток, текущий в сторону моста. – Сверху не всегда видно лучше.
– В каком смысле?
