– Тут недавно была история… Ты ведь знаешь про наш знаменитый мед? Он получается из цветков, которые растут только здесь, на Таззи.
Конечно же, я его знала: золотистый, прозрачный, с ароматом невиданных цветов. Уже одно его название – мед кожаного дерева – казалось удивительным, и я не смогла устоять перед ним в одно из первых своих посещений субботнего рынка на Саламанке. Мне хотелось непременно перепробовать всё, чем славился остров, будь то непроходимые дороги или румяные яблоки. Но дороги были по-прежнему далеки, а яблоки, мед и рыба – всегда в избытке.
– Так вот, лесное хозяйство решило срубить часть буша, чтобы расчистить место. Они сделали съемку с воздуха и составили карты: где ценная растительность, где похуже. Но сверху-то видны одни эвкалипты, а медоносные деревья – внизу, под ними. Теперь их могут все вырубить!
Она на миг отвернулась от дороги, взбиравшейся на мост, и так грозно взглянула на меня, будто я сама составляла карту этого лесхоза.
– Но ведь ошибку вовремя заметили.
– Всё еще только начинается, – зловеще предрекла Дженни. – Пасечникам придется воевать с министерством, чтобы отстоять свои права. Понимаешь теперь, о чем я говорю? Технология ненадежная, а страдают люди.
– Она вполне надежна, если пользоваться с умом. Есть способы зондирования, позволяющие разглядеть и подлесок тоже.
– А лазеры, о которых ты говоришь? – продолжала она, словно не услышав меня. – Может, они вредны для человека, а ими меряют дома.
– С помощью лазера делают операции. Вы же не будете запрещать скальпели только потому, что ими можно зарезать кого-нибудь в подворотне?
– И все-таки надо быть начеку, – заключила она. – Нам, простым людям. А то вечно всплывает что-то новое: то вредные добавки в пище, то какие-нибудь излучения…
Я хотела объяснить ей, что нельзя отвергать всё скопом, не подумав; а если неохота разбираться, надо просто знать, кому можно доверять, а кому нет. Но времени на серьезные разговоры уже не было: впереди маячил указатель на выезд с моста. Поток машин становился плотнее, и концерт надвигался так же неуклонно, как желтоватая глыба отеля с зеркально-черными окнами.
Зал, конечно же, был еще закрыт. Я взяла кофе в гостиничном баре – угловатые кожаные кресла, стеклянные стены с видом на гавань. Нарядно одетая пожилая компания тянула шампанское за соседним столиком. Крутящиеся двери беспрестанно двигались и, как лопасти водяной мельницы, выплескивали в гулкое пространство атриума постояльцев, зрителей и музыкантов. Последних я узнавала издалека, по футлярам всех форм и размеров. Раньше я думала, что люди, выступающие на сцене, заходят в театр со служебного входа, и никак иначе. А здесь все были вместе, таланты и поклонники, и кивали друг другу, как давние приятели. Я стала высматривать Люка (для чего? Не могла же я к нему подойти). Уже дали первый звонок, а я все сидела у огромного окна, за которым сгущались сумерки. Лишь когда до начала осталось пять минут, я покинула опустевший бар и поднялась на балкон.
Место у меня в этот раз было гораздо дальше от сцены. Вся надежда – на бинокль. Музыканты уже собрались почти в полном составе и играли кто во что горазд, не то разогреваясь, не то вспоминая свои партии. На помосте для валторнистов стояло четыре стула, но два из них до сих пор пустовали: не было ни Люка, ни пухлой блондинки. Невесть откуда в памяти возник киношный кадр: двое мчатся на мотоцикле, тесно прижавшись друг к другу, блестящие шлемы скрывают лица, трепещет на ветру длинный белый шарф. А потом – пустая дорога и визг тормозов. Я стала всматриваться в лица двух других валторнистов и их соседей; никто не выказывал беспокойства, не озирался по сторонам. Свет в зале погас, началась настройка – на нее опаздывать никак нельзя. Появился дирижер; заметит ли он? Нет, спокойно прошагал на свое место. Значит, всё хорошо. Но пустота стульев распаляла воображение, как все отрицательные величины. Даже музыка, горной речкой журчащая внизу, не могла меня отвлечь.
Я увидела их почти сразу, как смолкли аплодисменты. Отворились широкие двери с обеих сторон сцены, и они вошли первыми, прижимая инструменты к груди. Лица спокойны, костюмы безупречны. Опоздавшие выглядят иначе. Я вспомнила быстрый, но мелкий поток старинной пьесы, скупо расцвеченный бряцаньем клавесина. Такой музыке не нужны были четыре валторны – странно, что я не догадалась об этом раньше.
Всё вмиг изменилось: голова стала пустой и звонкой, а мир, напротив, заполнился красками, и я впитывала их всем телом, как умеют насекомые. Мне стало радостно сидеть в этих бетонных стенах, чью убогость я уже не замечала. Маленькая коренастая скрипачка, которая вышла на сцену после паузы, показалась красавицей в своем огненном платье с блестками. Она исполняла концерт Бруха, и звуки ее скрипки, то певучие, то по-цыгански зычные, были почти осязаемыми – плоть и кровь в сравнении с жидкой, как подслащенная водичка, маминой музыкой. Даже не верилось, что один и тот же инструмент может так преображаться в умелых руках.
