Каюм брел по пустыне. После того, как он нашел своего сына — вопреки всему тому, что говорили злые языки, вовсе не на стороне аместрийцев — он был сам не свой. Всякий раз он задавал богу лишь один вопрос: почему так? Почему так поздно? Почему именно его сын? Его сын, веривший в идеалы этой страны, отправившийся на военную службу, его Хеис, лежал мертвым. Застрелен, словно бешеный пес. Кем-то из них — синих мундиров. Столько лет он, не показываясь в отчем доме, не послав ни весточки, трудился на благо восстания, на благо Ишвара. Оказывается, это он, его Хеис, помогал с поставками оружия, переправляя его через границу с Аэруго. Конечно, Хеис был доблестным воином, но то, что он так и не заглянул в отчий дом, причиняло старику Каюму нестерпимую боль. Одному Ишваре известно, отчего Хеис в этот недобрый час вернулся в самое пекло — должно быть, не хотел отсиживаться в Аэруго, хотел не только вкладывать оружие в руки своих братьев, но и идти в атаку вместе с ними.
Каюм брел по выжженной земле, сетуя на обозленность соплеменников, на бездействие Ишвары, на бесчеловечных аместрийцев. Перед его взором простиралась родина, разоренная, истерзанная. На какой-то миг старику стало отчаянно стыдно: он предал свой народ. Он усомнился в боге. Он сам — отступник. Должно быть, ему следовало отказаться от имени, уйти невидимой тенью, примкнуть к партизанскому отряду — теперь-то ему наверняка дадут оружие. И побоятся смотреть в глаза. Те, кто долгие годы оскорбляли его своим недоверием, те, кто избегали разговоров с ним после того, как увидели его мертвого сына, те, кто узнали, сколько тот сделал для своего народа.
Каюм хотел прийти к Айше, выпить ее настойки и помолчать — с теткой Айшей всегда можно было помолчать обо всем на свете. Она-то довольно настрадалась, чтобы понять его. Понять по одному полувгзляду или полужесту. Раньше она роптала, но после того, как увели Элай, в ее глазах окончательно поселилась неизбывная печаль, истинно ишварское смирение. Но не такой ценой оно должно было приобретаться. Не такой.
Старик дошел до разоренного аместрийской армией Муутина. Тут и там валялись непогребенные тела, над частью уже потрудились падальщики. Падальщиков за последние годы вообще развелось — такой-то пир… Каюму подумалось, что будь у них свои летописцы, они когда-то восславят эти проклятые годы — за достаток, которого их мерзкое племя давненько не видывало.
Обугленные дома, воронки взрывов, изрешеченные пулями остовы домов — где проходила синяя чума, не оставалось ничего неповрежденного. Он с такой печалью засмотрелся на рвущий сердце пейзаж, что даже не услышал, как кто-то рядом негромко напевает какую-то веселую мелодию.
— Как думаешь, он его убьет? — Гаяр распахнул алые глазищи, глядя на брата.
— Как пить дать, — подтвердил Нур со знанием дела. — Обязательно убьет.
Гаяр вздохнул и отвернулся. Он впервые видел аместрийца, а тем более алхимика, — не издалека, а вот так, лицом к лицу и не в ситуации прямого конфликта. И этот, со смешным синяком, такой слабый и беззащитный, показался Гаяру человеком.
— Тебе что, жалко бледнохарего? — прищурился Нур.
— Нет, — буркнул Гаяр, отворачиваясь еще сильнее — лишь бы брат не заметил так некстати выступивших слез!
Но Нур словно почуял столь противное его ожесточенной душе милосердие.
— Ты чего еще? — он грубо развернул младшего к себе лицом и встряхнул. — Реветь надумал? Как девчонка! Тебе его жалко? Жалко этого ублюдка?!
Гаяр разревелся — в голос, отчаянно потирая глаза-предатели грязными кулачками.
— Он же… Он же… — Гаяр всхлипывал, и костлявые плечи его вздрагивали. — Тоже человек…
— Человек?! — ахнул Нур. — Да какой он человек! Сволочь! Выблядок! — он огляделся — вокруг не было ни души, и никто не спешил сделать ему замечание. — Выблядок, вот! — еще громче повторил Нур, страшно гордый собой. — А с тобой… Тихо ты! С тобой только в разведку…
Уйдя из госпиталя, они крепко-накрепко пообещали Хайрату, что пойдут к тетке. Но вместо этого Нуру пришла в голову блестящая идея — направиться на места вчерашних боев и поискать выживших. Или провиант. Как говорили взрослые умные монахи, в одну и ту же воронку снаряд дважды не падает, поэтому Нур рассудил, что коль скоро проклятые аместрийцы уже разворотили Муутин до основания, то еще пару дней носа своего точно туда не покажут. А глупышка Гаяр рыдал и рыдал — вдруг их услышат! Да еще и по кому рыдал-то…
— Может, этот и не убивал никого, — стоял на своем Гаяр.
— Да ты, верно, спятил! — Нур плюнул под ноги. — Ты позабыл уже, как они наших родителей?.. А Элай?..
Вспомнив о родителях и Элай, Гаяр расплакался пуще прежнего.
— Тьфу ты, пропасть! Малявка хренов! — выругался Нур, воровато осматриваясь.
