С бьющимся в горле сердцем, на негнущихся ногах он побежал; побежал, не разбирая сам: молится ли он о заступничестве Ишвары или проклинает аместрийских солдат, их фюрера, демонов-алхимиков и их треклятое учение.
— Брат! Отец! Мама! — крики смешивались с грохотом канонады в чудовищную какофонию. — Эй!!!
Он затормозил — поднявшиеся клубами пыль и дым мешали рассмотреть хотя бы что-то. Впереди показались знакомые силуэты; кто-то махал руками.
— Слава Ишваре… — Алаксар остановился и попытался отдышаться. — Вы живы!
На том месте, где некогда была узкая улочка, теперь меж руин гулял пустынный ветер. Вместе с семьей Алаксара там же стояла еще пара десятков ишваритов, в основном, детей и женщин.
— Да, все обошлось, — кивнул Арон. — К счастью, мы уже были готовы бежать и многие повыходили из домов, — он обвел руками дымящиеся развалины. — Здесь целая группа…
— Их основные силы атакуют с запада! — начала объяснять молодая женщина, у нее на закорках сидел ребенок лет пяти. — Нужно идти на восток!
Алаксар недоуменно воззрился на нее. Он знал, что подобные группы беженцев организовывали многие монахи, и они же провожали людей туда, где было, по их мнению, безопасно. Но после того, как прибыли алхимики и в Аэруго отказали в приюте, безопасно не было нигде.
— Все бегут на восток, — возразил Арон. — Сдается мне, что там мы будем легкой мишенью.
— Может, стоит разделиться? — проскрипел дряхлый старец. — Останемся все вместе — всех разом и прихлопнут.
— Я ни за что не оставлю свою семью, — упрямо мотнул головой Алаксар.
— Брат, — Соломон был серьезен как никогда. — Возьми это, — он протянул Алаксару пухлую тетрадь со сшитыми суровой нитью листами. — Позаботься о них.
— Что это? — Алаксар уставился на тетрадь, как на ядовитую змею.
— Мои исследования, — кивнул Соломон. — Здесь все, что я успел спасти.
Лия прикрыла рот руками, Арон отвел глаза.
— Возьми их, — продолжил Соломон и сунул тетрадь брату за пазуху, — и беги отсюда. Сохрани их.
— Почему бы тебе не бежать с ними самому? — нахмурился Алаксар.
— Если со мной что-то случится, все мои труды пойдут прахом, — Соломон отвернулся, стараясь не смотреть на брата. — Ты — непревзойденный воин-монах, прошедший через жесточайшие тренировки. Ты — гордость нашей семьи. У тебя куда как больше шансов выжить, чем у меня.
Ребенок на руках у женщины всхлипнул. Остальные бросились его успокаивать — это казалось им более уместным, нежели наблюдать за разговором братьев.
— Посмотри на меня, — грустно улыбнувшись, продолжил Соломон. — С тех пор, как началась битва, я не могу даже унять дрожь в коленях. Никудышный из меня старший брат…
— Не говори так! — покачал головой Алаксар, машинально поднося руку к груди — там покоилась вложенная руками брата заветная тетрадь.
Алаксар хотел добавить, что они обязательно уйдут, выживут — назло всем смертям и злому року, но то, как изменилось лицо Соломона, теперь смотревшего куда-то поверх его левого плеча, вынудило его обернуться. Ребенок раскапризничался пуще прежнего.
— Военный… — ахнула какая-то старуха, прижав руки к щекам. — На крыше…
На крыше уцелевшего дома и правда стоял мужчина в синих форменных штанах, кителя отчего-то на нем не было, лишь белая безрукавка. Он развел руки в стороны — под светом солнечных лучей на ладонях показались вытатуированные символы.
— Преобразовательные круги! — крикнул Соломон. — Государственный алхимик!
Алаксар рванул вперед. Будь это отряд — да хотя бы два или три! — обыкновенных пехотинцев, он бы раскидал их всех, точно мелких псов. Но алхимик…
— Назад! Назад! — срывающимся голосом прокричал Соломон.
Алхимик соединил ладони и, присев, положил их на нагретую пустынным солнцем крышу. Земля затряслась мелкой дрожью, на стене здания появилась расщелина, сначала небольшая, но она разрасталась, ползла вниз стремительно, точно лавина. В ушах зашумело, крик Соломона “Ложись!” потонул в грохоте, которым наполнился воздух. Взметнулась пыль, закрывая солнце — оно теперь напоминало плывущую сквозь тучи луну, полную, зловещую. Каменистая поверхность под ногами пошла трещинами, вздыбилась и опрокинулась; небо оказалось где-то внизу, время разорвалось, все звуки потонули в чудовищном гуле. Кроме одного — звука шагов неумолимо надвигавшегося на него человека.
Зольф Кимбли достиг экстаза. Его преобразование оказалось прекрасным, совершенным — идеальный синтез звука, запаха, вкуса и, конечно, разрушения. Гигантская траншея от направленного взрыва, засыпанная камнями; то тут, то там торчали руки или ноги тех, кого завалило — или разорвало, это было уже неважно. Зольф дотронулся языком до камня — он научился взрывать еще более грандиозно и виртуозно, расходуя выданный ему ресурс бережно, с некоторым трепетом сродни любовному.
— Восхитительный звук! — Зольф упал на колени, касаясь ладонями земли, что все еще не уняла дрожь — для кого-то смертельную, а для кого-то любовную. — Восхитительно! — он, захлебываясь от восторга пыльным воздухом, нежно погладил горячую поверхность готовой вот-вот рухнуть крыши. — Великолепный философский камень!
