Старик ещё закурил. Его глаза осматривали сверху донизу одиноко стоящий старый, молчаливый Холодильник. Сам того не замечая, Старик начал с ним разговаривать как с живым существом.
— Что, дружище, и тебе пришло время?! Вот, прожил ты со мной почти полжизни моей.
Отвезут тебя в утиль, разберут на металл и забудут про тебя. А вместе с тобой потихоньку уйдет и всё то, что было в памяти. В моей памяти. Затянет туманом, будто и не было прошлого, — печально проговорил Старик.
А может, всё же было? Ведь кому решать: было — не было? Глядя на запорошенную снегом железную стенку холодильника, у Старика крепло в груди желание что-то предпринять… Поступить по справедливости… Он встал, выбросил окурок, распахнул визжащую дверь и, обхватив когда-то сильными руками стенки Холодильника, кряхтя и ругаясь, стал тянуть его обратно в свой старый домик. Силы ему придавала вдруг всплывшая сцена из фильма «Чапаев»: «Врёшь, не возьмёшь!»
Его друг был тяжёлый и уже сдавшийся на милость приговоренной судьбе. Но Старик, превозмогая боль в пояснице, тянул, перекатывая с боку на бок, и тянул.
Наконец, затащив его в помещение, Старик сел рядом с ним на пол. Всё тело болело. Пот стекал ручьями по лицу.
— Ну вот, мы и дома. Отогреешься, а завтра я куплю тебе новый орган. И прооперирую. И вставлю зелёный глаз. И будешь ты урчать и морозить как прежде. Верну на твою дверцу магнитики.
— Вот теперь, взглянув на тебя, в моей уходящей так быстро памяти будут всплывать те сокровенные моменты, которыми была жизнь моя наполнена, — пронеслось в голове Старика.
И вдруг, неожиданно для себя, кому-то показав руку со сжатым кулаком, Старик прокричал в это безмятежное звёздное небо: «Да хрен-то вы угадали! Память не сдают!» Старик знал: сегодня он точно уснёт спокойно. Справедливость восторжествовала. Хотя бы на время, отпущенное нам в нашем бытие.
Говорят, что после шестидесяти лет человек начинает задумываться о местах, связанных с теми или иными запомнившимися эпизодами его жизни, в которых он хотел бы побывать. Он строит планы, готовится… И едет, чтобы убедиться воочию, что всего того, что было раньше и так сладостно всплывало в памяти, уже нет. Уже не существует. Сломано, застроено, замусорено, заросло, сгорело… И такое разочарование набегает, так тоскливо сделается оттого, что что-то дорогое в жизни упустил. Но иногда бывают и исключения.
Довелось мне как-то побывать в том уголке города, с которым у меня было связано и детство, и юность, и зрелость. Шёл я по улице, по которой столько стоптал обуви и… уткнулся в лужу, после вчерашнего дождя, которую не так-то просто было обойти. Незнакомые мне люди с одной и с другой стороны обходили её, пачкая при этом свою недавно начищенную обувь. Я же встал как вкопанный и с удивлением смотрел на эту картину. Не всё, оказывается, изменяется в наше стремительное время. Остались ещё заповедные уголки нетронутости нашей природы.
Большая лужа была на моей памяти здесь всегда. На небольшом перекрёстке у бывшего клуба нашей бывшей фабрики. Теперь и фабрики, конечно, нет, и клуба при ней, а есть Дом культуры с поэтическим название «Рассвет». Но такая трансформация из клуба в ДК никак за это время не отразилась на луже. Она, как атрибут вечного, до сих пор пребывает на своём месте. Так сказать, уже на историческом. Как образовалось это великолепие в самом центре культуры небольшого рабочего городка — необъяснимо.
Впервые я столкнулся с этим природным явлением под названием «клубная лужа», когда меня привели в первый раз стричься в парикмахерскую, находившуюся в то время в подвале клуба. Культуры в одном месте должно быть много. Я обходил её по краю, представляя себе, как можно запускать кораблик из сосновой коры с одного берега на другой. Позже мне захотелось промерить её глубину. Хотя я и был осторожен по замерам середины лужи, крайне был удивлён, когда мои боты (распространенная в те далёкие времена обувь) почти полностью ушли под воду. «Да, здесь и более серьёзный кораблик сможет пройти!» — подумалось тогда мне. Правда, после этого промера я ещё очень долго не пользовался этим методом.
Это место являлось местной достопримечательностью. Мы, мальчишки, идя зимой в школу, раскатывали на луже дорожку и с громким уханьем скользили по ней. Следом девчонки со звонким визгом осторожно догоняли нас. А взрослые нас осуждали, хотя по глазам некоторых было видно, что и они не прочь поскользить. Но это зимой. А летом мы бегали по краю лужи и старались обрызгать друг друга. Вот такая была забава…
Неимоверным образом это удивительное маленькое «озеро» никогда не пересыхало. И в те времена никому на ум не приходило что-то сделать с этой лужей. Она была постоянной спутницей главной культуры городка. На майские и ноябрьские праздничные демонстрации она отражала в себе молодую листву и первый снег на этих же кустах акации, которые росли когда-то за кованой оградой, что была украшением небольшого парка у клуба.
