Могила Бекки выглядела не так, как прошлой ночью. Почти все лепестки роз, покрывавшие землю, сдуло ветром, а те немногие, что остались, побурели, пожухли на солнце, как и голые колючие стебли. Чуть поодаль, у изгороди, Реймер заметил подставку, прежде державшую розы, которые оставил любовник Бекки. “Навсегда”, – написал Питер Салливан. Почему он не подписался? Реймер дал такую же клятву той же самой женщине перед Богом, родными и друзьями, они с Беккой оба сказали “да”, а через считаные годы выяснилось, что “нет”. И с ее смертью для всех троих “навсегда” превратилось в “никогда”.
Небо над головой было отрадно синим – ни облачка, – и Реймер приободрился. Если (что вряд ли) призрак Бекки действительно существует, если она по-прежнему намерена его поджарить, ей придется очень постараться, чтобы извлечь разряд из такой безмятежной лазури. Впрочем, лучше ее не злить, подумал Реймер и произнес:
– Это я, Бекка. Я вернулся. Ничего себе, да? Два визита за двадцать четыре часа, хотя до этого я не был здесь целый… – Он осекся, решив сменить тактику. – Я тут пытался разобраться в себе и хотел тебе сказать… – Но и эта мысль оборвалась.
Так что он хотел ей сказать? Что прощает ее? (В этом он сомневался.) Что понимает ее? (Ой ли?) Разве он знает наверняка, что Бекка втюрилась в сына Салли, потому что тот умный, красивый, образованный и с ним можно поговорить о таких вещах, которые Бекке нравилось обсуждать? Может, дело было вовсе не в этом? Может, дело было в жарком сексе? Да и нет у него доказательств, что это действительно Питер Салливан. Лучше придерживаться того, что Реймеру точно известно.
– Я всего лишь хотел, чтобы ты знала: я сегодня рисковал собой. Поймал преступника. И спас жизнь человеку – по крайней мере, так мне сказали. А, и еще догадался, где Салли хранит блокираторы. Я же тебе говорил, что это он. В общем, ты в кои-то веки могла бы мною гордиться.
Тишина. Реймер смутно ожидал, что Дуги отпустит колкость, но колкостей не последовало.
– Пока ты была жива, я вроде ни разу не дал тебе повода мною гордиться. И мне очень жаль, что так вышло. А может, ты и сегодня не гордилась бы мною. Ведь я, если честно, практически тот же, ну, все тот же мужчина, за которого ты вышла замуж. Я по-прежнему лажаю. Я всего лишь хочу, чтобы ты знала: сегодня просто прекрасный день – по крайней мере, для меня. Первый взаправду хороший день с тех пор, как ты умерла. Наверное, я пытаюсь сказать, что уже не виню тебя за то, что ты нашла кого-то… получше. И я думаю, пора нам с тобой заключить уговор.
Он умолк, давая ей возможность… сделать что? Подать какой-нибудь знак?
– Потому что мне кажется, я наконец-то понял, чего ты хочешь и почему так разочаровалась во мне. Я думаю, ты хочешь, чтобы к тебе не лезли в душу. Я ведь прав, Бекка? Ты не хочешь, чтобы я знал, что у тебя на сердце? Ты хочешь хранить это в секрете.
Он снова остановился, давая ей возможность подумать.
– В общем, я предлагаю следующее. Если тебе интересно. Ты хранишь свой секрет, а я посмотрю, что дальше. Устроит это тебя? Я, кажется, догадываюсь, кто этот человек. Но я обещаю, что не стану ему досаждать. Даже не спрошу у него, как у вас началось. С чьей подачи – с твоей или с его. Потому что ты права, это не мое дело. Ну… что скажешь?
В этот миг легчайшее дуновение ветерка нежно взъерошило волосы Реймера, как тогда на террасе у Кэрис. Он почувствовал, что улыбается.
– Шеф Реймер?..
Голос раздался так близко, что сперва Реймер решил, это Дуги придуривается, но потом, повернувшись, увидел Руба Сквирза. Он что-то держал в руке, и Реймер не сразу сообразил, что именно.
– Я на-на-на-на-нашел это вчера, – произнес Руб, взопрев от натуги. – На ды-ды-ды-ды…
– На дне могилы?
– На дне могилы, когда закапывал, – подтвердил Руб, радуясь, что его поняли.
Реймер забрал у него пульт.
Когда Руб ушел, Реймер повернулся спиной к могиле Бекки, повертел в пальцах пульт, и ветерок вновь взъерошил его волосы.
Реймер опять обернулся, и тут уже Дуги произнес голосом, похожим на голос самого Реймера:
В конце концов, не то чтобы они с Беккой ударили по рукам.
Карл Робак проспал все утро и, вздрогнув, проснулся в половине третьего с рукой в трусах. К несчастью, в последнее время его всё чаще мучила бессонница. Почти каждую ночь ему не спалось едва ли не до подъема, и на работу он заявлялся сомнамбулой, ничего не соображал, только моргал растерянно. Его не взбодрил бы даже тройной эспрессо (не то чтобы где-то в Бате его варили). Когда его строительная бригада прерывалась на обед, Карл обычно ехал домой, рассчитывая вздремнуть на диване, но засыпал так крепко, что даже лежащий рядом, на журнальном столике, новенький сотовый телефон со звуком на полную мощность не мог его разбудить. Рабочий день заканчивался в половине шестого, и Карл успевал вернуться на объект, проверить, что выполнено за день, оценить новые риски и с помощью бригадира расставить в порядке важности задачи на завтра, с которыми, скорее всего, рабочие опять не справятся, как и сегодня.
