— То, что не нуждается в огласке останется между нами, — Риан не сдавался.
О! Как я его понимала. Он прекрасно знал, что я нуждаюсь в его помощи значительно больше, чем он в моих сведениях, и пытался выжать из этой ситуации максимум пользы. Но, увы, цена моей привязанности была не столь высока, чтобы сдать себя с потрохами.
— Только факты, относящиеся к покушениям — это все, что я могу предложить, — покачала головой я.
— Этого мало… — блондин скривил губы в усмешке и окинул меня откровенным взглядом.
— Я останусь до утра, — предложение было озвучено прежде, чем хорошенько обдумано.
— Как будто я отпущу тебя раньше?! — кажется, постель подразумевалась сама собой.
— Я…
— Ты окажешь мне аналогичную услугу, — Наблюдатель перестал ядовито улыбаться с надменной миной и придвинулся ближе, испытующе заглядывая в глаза. — Тоже когда-нибудь будешь обеспечивать чью-нибудь безопасность и неприкосновенность… когда я попрошу. — Вряд ли мое лицо отразило бурную радость в ответ на подобное заявление, но Риан любовался на мою гримасу долго с явным удовольствием. — Вот теперь наш обмен кажется мне вполне равнозначным. Все информация так или иначе связанная с покушениями пойдет как маленькая премия за срочность и сложность исполнения моей части соглашения. Ведь я не смогу лично охранять означенных тобой персон, и мне придется многое поменять в уже четко выверенном плане, — так называемые накладные расходы. Все честно, согласись?!
— На ночь не останусь, — буркнула я, прикидывая, чем мне грозит в будущем подобная сделка.
Керш рассмеялся:
— Останешься. И будешь кроткой, послушной и ласковой, — он прижмурился, как кот объевшийся сметаны. — Это пойдет в качестве моральной компенсации за мои синяки и головную боль… Иначе соглашения мы не достигнем.
Вот ведь сволочь! Припер меня к стенке и радуется…
— Как это неблагородно, ирье Керш, ставить женщину в такое неудобное положение, — попробовала я воззвать к высоким материям, а заодно потянуть время.
— Ты даже не представляешь, в какое положение я тебя поставлю этой ночью, — многообещающе усмехнулся Риан, проигнорировав упрек. — Чем будем скреплять нашу договоренность?
— Кровью, естественно. — Как будто могли быть другие варианты?!
— Значит, ты согласна?
Я вздохнула. И угораздило же меня привязаться к Адору… да и Трин жалко. Она такая… на меня похожа, когда я была молодая и глупая. Ох, как же низко я опустилась, или, может, наоборот — воспарила… Ведь раньше никого никогда не жалела, даже Гевара. Считала от судьбы не уйдешь — смысл стелить соломку?! Разумная осторожность — да, беспечных жизнь долго не оберегает. Но чтоб вот так, идти к своему недругу, просить о помощи, ввязываться в сомнительную договоренность…
Или я именно этого и хочу — ввязаться?! Продлить наше столь своеобразное общение с Рианом, получить обещание… надежду?!.. что после заседания Альянса ничего не закончится?!
Нет смысла отмахиваться от очевидного: этот человек(или нечеловек) кое-что для меня значит. Только вот что? Это совсем не похоже на привязанность, в этом нет острой необходимости… Скорее это как ноющая подживающая рана, она вроде бы не сильно мешает жить, но напоминает о себе при каждом неосторожном движении. К ней испытываешь неприятие с нотками отвращения и страха, с нетерпением ждешь, когда она затянется, и в то же время с болезненной нежностью и извращенным удовольствием сковыриваешь бурую подсохшую корочку, обнажая кровяное нутро. Она раздражает, но с ней смиряешься и привыкаешь настолько, что уже не представляешь жизни без нее. Не любовь. Не ненависть. Нечто иное, но даже еще более глубокое, интимное, и безумно возбуждающее… как собственно любое отклонение от нормы.
— Я хотя бы уйду на своих ногах? — перед «сковыриванием корочки» надо было хоть поломаться для виду.
— Несомненно, — заверил меня блондин. — Ведь идти за Гвиолем в город именно тебе.
— Тогда согласна, — я спешно потупилась, печальным видом маскируя истинные чувства, чтобы Риан, не дай Всемогущий, не заметил мою готовность принять любое желаемое им «положение» прямо сейчас.
Да, я хочу его априори, и с этим ничего не поделаешь.
Лезвие рассекло ладонь быстро, неглубоко и почти безболезненно. Бело-розовая царапина вдоль линии жизни налилась темно-бордовым и вспухла круглыми алыми каплями, в миг слившимися в тонюсенький ручеек. Рана, которую затем нанес себе Наблюдатель, показалась мне глубже и неровнее. При соприкосновении рук, я почувствовала толчок, словно в ладонь ткнулось нечто, лишь прячущееся за тонкой хрупкой оболочкой человеческой плоти, безусловно, живое… сильное, горячее, жадное… вызывающее страх и восторг одновременно… Восторженный страх… или страшный восторг…
