Я подошла ближе и, неловко, с опаской, провела ладонями по плечам Риана. Он не обернулся, только вздрогнул едва заметно. Прикосновения моих рук стали увереннее, сильнее. Его рубашка мешала, и я быстро избавилась от нее. Блондин не сопротивлялся. Мои пальцы заскользили по обнаженной спине. Я придвинулась еще ближе и поцеловала выпирающую круглую косточку позвонка в основании шеи, зарылась лицом в волосы на затылке, вдохнула знакомый волнующий запах: смесь ароматов клевера и весенней грозы. Запах ставший почти родным, теплый с острой ноткой горчинки. Я обняла Риана. Крепко-крепко. Его так приятно было обнимать, хотя все его тело и одеревенело от напряжения. Он был как натянутая струна, готовая в любую минуту сорваться, лопнуть…
Я была ласкова. Разве нет?! Я обнимала его, целовала и гладила. Я выполнила все, что обещала, и можно было смело уходить. Но мои ноги не выказывали никакого желания нести свою хозяйку обратно в соседнюю комнату, а пальцы… ох, эти наглые бесстыдные пальцы!.. Они уже практически справились с поясом чужих штанов. Сам то предмет одежды их не интересовал нисколько, но вот то, что он скрывал… Мне стало за них даже как-то неловко, но лишь до того момента, как они добрались, наконец, до цели своего путешествия. Тогда меня бросило в жар, а все связные мысли вымело из головы.
Риан, конечно же, тоже не выдержал. Он резко развернулся. Сжал ладонями мое лицо. Скорее укусил, чем поцеловал, неистово, страстно, жадно…
Он швырнул меня на кровать, навалился сверху, перехватил и до боли сжал запястья, как будто я собиралась сопротивляться. Коленом раздвинул мои ноги. Я замерла, как перед прыжком в воду…
Я думала он будет груб, намеренно причинит мне боль, я чувствовала его злость. Но он вошел в меня медленно, почти нежно. Я сама в нетерпении рванулась навстречу. Двигался он тоже медленно, словно дразня, сдерживал меня, не давая перехватить инициативу.
В низу живота разгоралось пламя, а грудная клетка стала тесной. В ладони словно били маленькие молнии…
Движения Риана стали резче, жестче. Они сводили меня с ума, в какой-то момент мне даже показалось, что эмоции разорвут меня на части, так больно стало в груди. Хотелось кричать. Когда его губы коснулись моей шеи, я заскулила, а остатки моего разума снесло окончательно. Я стискивала его плечи, рвалась навстречу, вскрикивала, всхлипывала…
Волна наслаждения накрыла нас одновременно. Риан глухо застонал, притиснув меня еще сильнее и ткнувшись лбом в плечо. Наши сердца все еще бешено колотились, дышать было трудно, а тела еще вздрагивали от недавнего напряжения и сменившей его бурной разрядки.
Риан лег на спину и крепко сжал мою руку, словно боялся, что я сейчас встану и уйду. Мы лежали так некоторое время, глядя в потолок и держась за руки, и молчали, пока сердце не стало биться в своем обычном ритме. Потом, не сговариваясь, повернулись друг к другу и начали целоваться. В глазах Риана не осталось и намека на прежний леденящий кровь холод, правда на дне зрачков еще оставалась непонятная то ли тоска, то ли грусть, но я была уверена, что и она растает, смытая наслаждением.
Если в первый раз времени не было ни на что, кроме удовлетворения животной страсти, то теперь можно было никуда не спешить, откровенно, бесстыдно ласкать друг друга, снова изучать, рассматривать, привыкать, впитывать в себя каждый штрих, каждую линию чужого тела, морщинку, складку, ямочку, родинку…
Второй раз сверху была уже я, получив безраздельную власть, которой наслаждалась. Теперь уже я заставляла стонать и всхлипывать Риана, умолять и рваться мне навстречу.
Мы мучили друг друга снова и снова этой сладкой изощренной пыткой, прерывающейся волнами наслаждения. И заснули, крепко обнявшись, когда до рассвета оставалось не больше часа…
Дара встретила меня на пороге. Как всегда потрясающе красивая, но спокойная до равнодушия, и отстраненная до холодности.
— Лиатэ, — переиначивая одно из моих имен на свой лад, констатировала она вместо приветствия и, когда я подошла ближе, плавно склонилась к моим губам.
Первое время меня, помню, несколько шокировала ее манера общения, особенно эти глубокие, откровенные поцелуи при встрече, когда ее язык старательно исследовал мой рот, но потом я поняла что это своего рода анализ, оценка, — как маг считывает чужую ауру, чтобы определить, кто перед ним. Только Дара предпочитает более тесный контакт.
Ее отец был эльфом, а вот мать то ли дриадой, то ли нимфой, то ли просто ведьмой — я так и не выяснила этот факт. Дара как-то раз назвала ее гуэнья, но кто такие «гуэньи» я так и не дозналась, да в общем-то и не стремилась узнать, если честно. Мне вполне хватала того, что Дара просто существует, и я могу приходить к ней когда угодно.
Она была высокая, выше меня на полголовы, статная, с идеальной величественной осанкой. Ее волосы, всегда распущенные, сверкающим шелковым покрывалом ниспадали до колен, а в огромных светло-серых, серебристых глазах, можно было потеряться навсегда. Я называла ее Лунная Дева. Даирлиэ — на языке ее отца.
