– Все нормально, теть Люсь! Прикалываются они.
– Вот пусть с милицией и прикалываются, обормоты…
Все завалились в тесную прихожую, тараканами расползлись по углам, нашли Юру со Шмелем. Заулюлюкали, засвистели, вывели друга на свет, обнимая его за плечи, и приказали «не ссаться». Юрка жалобно улыбался и кивал. Кристина забрала у него Шмеля и, не прислушиваясь к сальным шуточкам, заперлась в спальне.
К зиме темнело быстро, всюду тянулись длинные тени, пачкали комнату, пропитывали холодом и диван, и стеллажи, и чужие воспоминания… Шмель жался к Кристине, как к переносному обогревателю. Кроватка осталась у Яны, и Кристина уложила его в россыпь подушек, пригладила чуб, вгляделась – будто бы по ее просьбе за окном вспыхнул фонарь, высветил все четко и ярко.
Из Шмеля выглянул Ильяс – с белозубой и будто бы слишком мелкой для его широкого лица улыбкой, с прищуром непроницаемо черных глаз, с бритыми висками и щетиной над губой. Вылитый папаша, Кристина даже дернула брезгливо лицом, и Шмель захныкал. Большая и красивая история любви, о которой Кристина читала в романах для девочек, оборвалась стандартно, грязно и мерзко, с мордобоем и капающей на снег алой кровью. На память о случках (по-другому их называть она больше не могла) остался Шмель, и Кристина злилась, что отец мог вот так вычеркнуть сына из собственной жизни и не мучиться угрызениями совести, а она нет.
Но даже злость была будто бы выкипевшая, бледная, оттенок злости. Накатила сонливость, упасть бы сейчас на подушку, отключить и слух, и зрение…
Кристина включила свет и вернулась к картине, размялась, оттягивая, чуть беспокоясь перед первым мазком, – нерешительность всегда приходила даже после небольшого перерыва. Шмель не хотел уходить из головы, хоть и молчал на диване.
Кристина вовсе не считала себя ужасной матерью. Да, она старалась сбежать из дома при любой возможности, даже работала в студенческой столовой неподалеку, набирала волонтерских заказов или просто слонялась по улице в одиночестве, будто ища что-то, чему сама не могла найти названия, но! Но Шмель никогда не залеживался в грязных штанах, не мучился голодом, почти не оставался один. Раскаиваясь, Кристина то покупала связку игрушек и вешала их над кроваткой, то находила бутылочки с автоподогревом и тратила весь гонорар, то трясла над ним пачкой с подгузниками, будто горшочком с золотом… Она много чего делала, и Юрины подарки дожидались, пока Шмель чуть подрастет, но даже в этой бедности откупиться от сына не получалось. Кристина собирала погремушки из чужих воспоминаний, лучший подарок – своими руками, и все в таком духе, но любовь так и не пришла.
Разве Кристина в этом виновата?
Шмель закряхтел недовольно, сорвался в хныканье, и Кристина сунула ему зеркальце – пусть знакомится со своим лицом, привыкает. Она даже читала об этом где-то, увидела заметку в соцсетях, – отлично развивает детей с четырех месяцев. Можно ли после этого называть ее плохой матерью? Можно, конечно. Но Кристина не оставляла надежды измениться.
На кухне гудели и пили, Кристина расслышала визгливый рассказ о том, как Лысый купил переносную болгарку и теперь зачем-то возил ее в багажнике, вот и пригодилась: «Здорово ты пересрал, да?» Можно было выйти, наорать, вытолкать пару человек, но они залезут в дом снова, она проходила это уже не раз.
Посидела, покрутилась перед картиной – ушло то тонкое и хрупкое, что соединяло ее с Лидией, растаяло в запахе молочной смеси, влажных ползунков на горячей батарее, в эхе далекого детского плача. Лидия шептала в голове: «Я училась вязанию, бормотали документалки в телефоне, и ровная петелька ложилась к петле, чудилось, что все получится, и получалось! Как хохотала, отломав каблук и зашвырнув туфли с моста в мелкий ручей, который разрезал городок на две половины и сейчас разрезает, наверное, только меня уже нет. Как бежала на новую работу, думая о ссоре с мужем, материнской гипертонии, и отовсюду тянулась ноябрьская мутная вода, визжали тормоза, а холод пальцами скользил по щекам…»
Кристина знала, что кое-кто из волонтеров подсаживается на сильные эмоции, это похоже на игровую зависимость. Ощущение собственной смерти, хоть и уменьшенное в четыре раза, с силой било внутри: сначала не понимаешь, кто из вас умер, ты или Лидия, то паника, то судорожная радость, адреналин… Для Кристины это скорее было излишком, ненужной суматохой, куда как ценнее мелкое и будто незаметное, но пробивающее насквозь, пронзающее тонко и глубоко.
Картина не вышла – пестрая и сюрреалистичная, без намека на Лидию. Порвать бы холст, но жалко денег, лучше будет использовать его в следующий раз. Кристина завинтила баночки с краской и устало откатилась в сторону. Шмель нарыдался и заснул.