Лидия ускользала – все вроде бы так: и композиция, и цвета подобраны верно, и синева вышла похожая, но человека там нет. Вокруг Кристины бегал Юра, верещал и не попадал пальцами по экрану телефона. Ревела болгарка, наверняка высекая искры из их железной двери, – Кристине захотелось выглянуть, всмотреться в них, запомнить. Разрывался криком Шмель.
Кристина вытерла кисть и поднялась с места – ее будто ударило этой давно переваренной, но все еще отчего-то острой мыслью. Если люди берут с собой болгарку, чтобы выбивать из «друга» долги, это уже чересчур. Сломанная рука и наращенный зуб – тоже, но можно было списать на случайность, погорячились, в конце концов. Кристина отобрала у Юры телефон и вызвала полицию. Рявкнула на дежурного, что им вот-вот срежут дверь, а в квартире младенец и сама Кристина стоит на окне и подумывает прыгнуть, потому что этим уркам она не дастся. Голос дежурного от таких откровений ничуть не дрогнул, велел ждать и пропал.
Следующим был Юра – она залепила ему пощечину, приказала успокоиться и вытереть нос. Она – женщина, Шмель – ребенок, защищать их тут некому. Юра, будто протрезвев, вытер лицо ладонью и побежал в коридор за сковородой. Кристина перебрала кухонные ножи, поняла, что ей не хватит смелости даже пригрозить живому человеку ножом, а уж тем более «нанести тяжкие телесные», возможно даже «с летальным исходом», и взялась за деревянную скалку.
Крикнула через дверь, что ее брат работает в ментовке и уже мчится сюда с группой захвата, в запертую дверь ударило глумливым хохотом. Снова раздался металлический визг.
Шмель сидел в тепло-влажных штанах и смотрел на Кристину такими огромными потерянными глазами, что ее замутило. Она взяла сына из кроватки, прижала к себе – старый инстинкт, почти животный, взрослый зверь в племени всегда должен защищать слабого, особенно своего. Может, ей оставить Шмеля в прихожей, посадить на затоптанный грязной обувью, истертый линолеум? Эти ворвутся, увидят ползунки мокрые, испуганный взгляд, распухшие от рыданий губы… Захотелось вымыться, вытащить себя из тела и прополоскать в кипятке. Кристина злилась, что не испытывает никакого материнского чувства к Шмелю и может спокойно строить такие планы, а поэтому так ласково, как только могла, прижимала его голову к плечу, гладила и сворачивала новый марлевый рулончик.
Он чуть унялся, ухватил пальчиками ее футболку, взглянул как на божество, как древние смотрели на молнию и не могли сдержать восхищения. Даже с кровати Шмель следил за каждым ее движением – жесткие черные волоски на голове встали дыбом, в раскосых глазах мелькал страх. Она снова сбежала от него.
Поменяла в ящике для столовых приборов скалку на нож. Да, она понимает, что это слишком, но вряд ли у Юриных друзей хватит мозгов на похожие выводы. С кухни она вышла, сжимая в кулаке холодную рукоятку, – Юра, увидев, подавился воздухом. Теперь он, как в эстафете, перехватил Шмеля и подбрасывал его вверх. То ли игра эта так нравилась сыну, то ли он неправильно понимал перекошенное Юрино лицо, но казалось, что теперь шум и тревога забавляли Шмеля. Кристина подумала пусто, что этим он пошел в нее.
– Положи нож! – зашипел Юра.
– В пустую комнату идите. И не появляйтесь, пока я не позову.
Хлопнула дверь, и Кристина потянулась к первой щеколде. Страх ушел – вспомнился и зуб, и сколько пришлось отдать денег в государственной стоматологии, сунув купюры в карточку («У нас же камеры в кабинете», – поделились с ней доверительным шепотом.), но сильнее всего хотелось вернуться к Лидии. Нырнуть в нее, утопиться в чужом, и чтобы никто не мешал.
Она рывком распахнула входную дверь, и Юрины друзья отскочили в стороны. Двое из них держали в руках старую чугунную трубу с хлопьями ржавчины по краям, третий заносил над ней машинку с железным кругом, напоминающую автомобильный пылесос. Кристина рассекла воздух ножом, выпучила глаза, как сумасшедшая, и заорала во всю глотку:
– Хорош ребенка мне пугать!
– Мамаша, не кипятись, – послышалось справа, и… грянул веселый смех.
Они не резали петли, а половинили трубу – правда, прижимали ее к железу, оставляя на двери росчерки и царапины, но скорее издевались, чем пытались войти. Чугунина валялась в предбаннике первого этажа, это сосед менял канализацию и в третий раз за месяц отрубал весь стояк, а Кристина разливала воду по пластиковым бутылкам и расставляла их на подоконнике.
Мини-болгаркой размахивали, как бы здороваясь с Кристининым ножом.
Она казалась себе неисправимо глупой и жалкой. Отовсюду блестели желтые зубы и влажно, по-кошачьему светились недобрые глаза. Она уже жалела, что открыла дверь, – ввалятся сейчас, перебаламутят весь дом, закатят пьянку…
Хлопнула снизу деревянная дверь – это соседка теть Люся услышала голос Кристины, решилась смело выглянуть в подъезд и заорала:
– Я милицию вызову!
– Бабуля, – в ответ ей перегнулся один из парней, лопоухий, с расчесанным прыщавым лицом, и плюнул в колодец из лестниц, – нету твоей милиции. Люди ремонт делают, стараются. Хочешь, мы и тебе че-нить отрежем?
Ржание. Кристина вернулась в квартиру: