Проходит ещё два часа. Изо рта идёт пар, все двери самолёта закрыты, трапы отогнаны. Мы словно заперты в ледяной клетке, и нельзя ничего сделать, только ждать. Мы собираемся в хвостовой стойке и включаем печь, держа около неё окоченевшие руки. Всем страшно, что скажет Михаил Сергеевич, если увидит такое безобразие. И, конечно, он заходит в стойку. Мы готовы к любому наказанию, к выговору и прочему, но мы не хотим замерзать до смерти. Михаил Сергеевич сурово смотрит на нас с полминуты, потом командует всем разойтись. Я чуть не плачу от отчаяния, мои руки не успели согреться. Желудок отчаянно требует еды. Но, к нашему удивлению, через минуту инспектор зовёт нас обратно – около печей он соорудил «стол» из телег и говорит всем девушкам сесть на них, чтобы весь жар печи шёл на нас. Мы радостно взбираемся на телеги и начинаем оттаивать в тёплом воздухе. Парни из экипажа стоят рядом, лётчики спят где-то в салоне. Скоро я начинаю чувствовать пальцы ног. Есть и плюсы в этой всей истории – мы с экипажем очень сдружились в этих испытаниях.
Проходит три часа. Сахалин превращается в сказочную мечту с тёплой гостиницей, мягким зелёным одеялом, горячим обедом… Временами меня берёт злость. Почему они медлят? Если взлетать нельзя, почему не оставить нас в гостинице подольше? Мне страшно жаль командира – он, скрючившись, спит в пассажирском кресле.
Михаил Сергеевич греет нам чай в печках, приносит мне один из стаканов и протягивает со словами: «Так что всё-таки случилось у тебя с лицом? Откуда шрам?». Думаю, не стоит сильно откровенничать с таким важным человеком. Кратко отвечаю, что вьетнамская пуля зацепила. Он улыбается, поняв, что подробностей можно не ждать. А он добрый, я теперь вижу по глазам. Ему меня жалко.
Четыре часа проходят как вечность. Мы вымотаны, но хоть немного согрелись. Самолёт, наконец, поддаётся массовым мерам наземных служб по согреванию и начинает оттаивать. Слышится шум – неужели привезли пассажиров?! Точно, у трапа стоит автобус. Бегу в бизнес-класс открывать двери и встречать. На этот раз без шампанского.
Пассажиры уставшие, невесёлые. Оказывается, они страшно долго ждали заселения в гостиницу, и их даже не покормили за всё это время. Но они не жалуются – видят, что мы тут тоже не на курорте.
Самолёт готовится к вылету. На разбеге всё хрустит, скрежещут замёрзшие детали. Стараюсь скрыть ужас в глазах. «Не долетим» – думаю в панике. Но вроде набираем высоту. Может, и получится.
Обшариваю все углы в поисках хоть какой-то еды. Нахожу несколько булочек, пару кусков хлеба, три маленьких упаковки с джемом, немного винограда. Чем богаты, как говорится. Грею в печке чайник с минералкой и разливаю по кружкам, которые, как могла, оттёрла с помощью осибори (небольшое полотенце для рук, которое обычно подаётся пассажиру, смоченное горячей водой). Водой самолёт так и не заправили, её нет ни в туалетах, ни в кипятильниках. Булочки и хлеб тоже грею в печке и раскладываю по маленьким тарелкам с фирменными салфетками. Это, наверное, выглядит жалко, но с улыбкой предлагаю пассажирам поесть. А они так благодарны, греют руки об чашки, едят вчерашние булочки. Вот такой сегодня выдался бизнес-класс.
Долетаем быстро, на снижении очень трясёт и сносит влево, но мы всё же вписываемся в ВПП и садимся. Пассажиры покидают борт, благодарят экипаж. И это искренне, я чувствую.
Осталось чуть-чуть потерпеть, и нас сменит экипаж, который уже третьи сутки ждёт обратного вылета. Бессильно падаю в кресло бизнес-класса и засыпаю. Скорее бы всё это закончилось. Просыпаюсь от сообщения по громкой связи: «Пассажиры!». Что?! Какие пассажиры? Вламываюсь в стойку и чуть не кричу на Михаила Сергеевича: «В смысле пассажиры?!». Он опускает глаза и спокойно говорит: «Через полчаса аэропорт снова закрывают. Нам надо улетать, а то застрянем, сменить нас не успевают». Ещё минут пять не могу осознать, что не будет никакого тёплого одеяла, пения птичек и свежего воздуха у гостиницы.
– То есть как не успевают сменить? – чуть не навзрыд спрашиваю я.
Но объяснять нет времени. На борт поднимаются пассажиры. Не могу поверить. Нам быстро загружают питание, я со слезами на глазах начинаю разливать шампанское. Михаил Сергеевич хлопает меня по спине и с сочувствием говорит:
– Ну потерпи, быстро долетим, командир обещал за восемь сорок. Потом два выходных будет, я договорюсь.
Язвить уже нет сил, я плачу и наливаю напитки в стаканы. Михаил Сергеевич тоже осунулся, видно, что он устал, и решение о вылете принадлежит не ему.
Молча раздаю апельсиновый сок и шампанское. Наверное, стоит шире улыбаться, но я не могу, плохая из меня актриса. На взлёте плачу от досады. Никак не могу поверить, что с нами так поступили. Сменный экипаж останется на Сахалине на четвёртые сутки. А мы вторые сутки почти не выходим из самолёта. Я уже приросла к каждому элементу, чувствую себя как в квартире.
