Обратно самолёт битком. Судя по всему, желающих улететь из Магадана куда больше, чем наоборот.
Ни на секунду не сомневалась, что после эстафеты меня ждёт Анталия. Однако Анталия сегодня не простая, а с присутствием на борту какого-то члена из руководства. Кто именно, нам знать не положено. Просто мы должны быть в сто раз доброжелательнее обычного, чтобы потом не получить выговор из-за жалобы этого высокопоставленного члена. Такое у нас в компании случалось не раз, что на рейсе был кто-то сильно важный, летел молча и ничем себя не выдавал, а после рейса вдруг увольняли шефа или вообще весь экипаж, потому что чем-то не угодили.
Также на борту летят сотрудники службы безопасности, но они тоже не выдают тайны – кто же объект их наблюдения.
На сегодняшнем рейсе я отвечаю за торговлю, при полёте в Анталию это самая глупая обязанность, ведь все, кто хочет что-то купить, купят это в Анталии, либо уже купили в магазине беспошлинной торговли в аэропорту. Обычно я просто прохожу по салону с телегой, два-три раза сообщив пассажирам, что они могут что-либо купить, но никто не реагирует. К тому же время поджимает, и вся эта возня с телегой и товаром меня откровенно напрягает. Но сегодня во время моего выхода один из пассажиров проявляет интерес к украшениям со стразами Сваровски, и мне приходится двадцать минут показывать ему весь имеющийся ассортимент. Командир уже объявляет о снижении, и я начинаю нервничать, ведь мне ещё нужно заполнить бумаги. В итоге этот пассажир покупает серьги для супруги и браслет для мамы. Это обеспечивает мне неплохую премию по прибытию в Домодедово. Может, это и был тот самый высокопоставленный член?
Вторая за этот месяц Варна. На брифинге меня спрашивают о том, какую команду должен сказать по громкой связи командир самолёта при неподготовленной посадке на воду. Надеюсь, мне никогда не придется услышать её вживую, так как после такой команды мы все, скорее всего, умрем. Звучит она так: «Говорит командир, это аварийная посадка, сгруппируйтесь». Больше говорить нет смысла, всё равно никто ничего не успеет. Да и что тут говорить? Удачные приводнения воздушного судна в истории авиации можно пересчитать по пальцам одной руки.
В середине рейса начинается сильная турбулентность, у меня даже падает телега в стойке. Шеф немедленно читает информацию о том, что нужно пристегнуться, и это очень вовремя, так как через полминуты самолёт резко бросает вниз. Раздается дружный хор криков в салоне, женский визг, детский плач! Это самая сильная турбулентность за всё время моей работы! Редко трясёт настолько сильно, что даже экипаж идёт пристегиваться, но сейчас как раз такой случай. Я пытаюсь пробраться к своему креслу, но самолёт снова кидает так, что я отрываюсь от пола сантиметров на десять, а потом резко падаю. Прокатывается новая волна испуганных криков в салоне, а я потираю ушибленное колено и цепляюсь за сидение кресла. Трясучка не прекращается, сильная вибрация проходит по всему фюзеляжу, и снова воздушный прыжок, меня отбрасывает в сторону, но я всё ещё держусь за сидение. Наступает несколько секунд затишья, я успеваю сесть на кресло и пристегнуться пятиточечным ремнем, и тут же самолёт бросает вправо, я ударяюсь рукой о короб для трапа, находящийся в двери. В салоне творится несмолкающая паника, люди крестятся, плачут и пытаются писать смс – наивные, всё равно на такой высоте нет сети. Мельком смотрю на коллегу, сидящего слева от меня – у него разбита бровь, видимо, тоже упал. На очередной воздушной кочке нас подбрасывает с такой силой, что пассажиры подпрыгивают на сидениях, со стороны это смотрится на самом деле страшно. И это ещё Джамбо!! Такой большой и устойчивый, а как бы нас сейчас мотало в 737? Наверное, мы бы уже упали в море. Вдруг я понимаю, что ничего не слышу. Вижу, что рты людей всё ещё открыты, значит, они кричат, но у меня в ушах полная тишина. Поворачиваюсь к коллеге и прошу что-нибудь мне сказать, но не слышу ни своего голоса, ни его ответа. Жестами показываю, что у меня пропал слух, и нас тут же подбрасывает с новой силой. Меня начинает тошнить, и я закрываю глаза. Так проходит ещё десять минут, но я уже не слышу воплей и плача из салона. Открываю глаза от того, что самолёт ощутимо выравнивается. Кажется, всё закончилось. Я вижу шокированных пассажиров, заплаканных детей, но всё это происходит в полной тишине, будто меня поместили в вакуум. Коллега показывает мне, что надо идти проверять салон перед снижением, и я выхожу с подносом конфет.
Мы приземляемся по расписанию. Пассажиры всё ещё плачут и чуть не бегом покидают самолёт. С трапа я вижу, как трое мужчин целуют асфальт. Когда мы заканчиваем досмотр борта, я нахожу шефа и говорю ему, что у меня пропал слух. Я не слышу своих слов, поэтому на всякий случай показываю ему это жестами. Шеф кивает и пишет мне на бумаге: «Работай в стойке, как-нибудь надо долететь домой».
