Когда всё готово, выглядываю в салон – пассажиры всё ещё заходят, видимо, опоздавшие. Вижу, как по трапу идёт высокий мужчина с ребенком, сидящим на шее. Перед моими глазами рисуется неизбежная картина, как девочка ударяется головой о верхнюю часть дверного проема, но я не успею подбежать. Шеф громко говорит ему: «Снимите ребёнка!», но уже слишком поздно. Мужчина шагает внутрь самолёта, и ребёнок ударяется головой. Сидящие рядом пассажиры дружно ахают, шеф и бортпроводницы тоже. Я вижу, как у девочки по лбу течёт кровь. Шеф ещё раз, но более строго говорит: «Мужчина, снимите ребёнка!». Бедная девочка даже не плачет, поэтому, когда папа снимает её с шеи и берет на руки, его лицо слегка передёргивается от увиденного. Но только слегка! Я была бы в ужасе на его месте. Шеф подходит к нему и говорит, что мы сейчас вызовем скорую, и их с ребёнком доставят в аэропорт. На что горе-отец с высоты своего роста заявляет: «Я заплатил за путёвки, и мы летим, ясно?». Теперь ясно, так как голос у него пьяный. Шеф начинает причитать вокруг него: «Но как же девочка! У неё разбита голова!». Мужчина, как ни в чём не бывало, отвечает: «Ну у вас же есть аптечка, перевяжите». Мы с коллегами бросаемся за аптечкой и перевязываем малышке голову, тем временем шеф сообщает командиру о происшествии и вызывает скорую помощь. Через пять минут врачи прибывают на борт и проходят к пострадавшей, которая так ни разу и не заплакала. Они настаивают на отказе от полёта, ведь у девочки может быть сотрясение мозга или кровоизлияние в мозг, но папа твёрдо заявляет: «Я с самолёта никуда не уйду, у нас всё оплачено». Врачи заставляют его написать отказ от госпитализации, а шеф приносит ему бланк для написания заявления, в котором мужчина берёт на себя всю ответственность за перевозку травмированного ребёнка. Отец с недовольным лицом подписывает всё, что нужно, и к тому моменту рейс задерживается ещё на сорок минут. Однако, грандиозных скандалов никто не закатывает, так как большинство видели, что случилось. Женщины осуждающе качают головами, мужчины делают вид, что ничего не произошло. Мы вылетаем.
После набора высоты я прохожу по салону и как бы невзначай смотрю на девочку: она спит, положив голову на колени папе, а он пьёт виски прямо из бутылки. Возвращаюсь в стойку и сообщаю шефу, чтобы направил туда службу безопасности. Через пару минут бутылку изымают, что вызывает новый всплеск недовольства.
После обслуживания питанием свет в салоне приглушается, мужчина засыпает, а я аккуратно подхожу к девочке и проверяю пульс – мало ли что? Девочка жива, сладко сопит, обняв плюшевого зайца. Мне вдруг становится её так жалко, хочется унести к себе в стойку и держать на руках до самой посадки. Но у неё есть папа.
Обратный рейс проходит мирно. Мы прилетаем в Домодедово в 10:10. Притом, что я не спала с прошлого утра, стоит ли описывать моё состояние. Зато это был мой последний (крайний!) рейс перед новогодней эстафетой в Магадан.
Насколько же нужно устать от людей, от суеты, от всего на свете, чтобы отказаться от эстафеты в Бангкок и сидеть сейчас здесь, в задней стойке Боинга 767, глядя в иллюминатор на первые проблески рассвета, приближающего нас к Магадану. Экипаж планировщики подбирали, само собой, исходя из просьб – есть среди наших бортпроводников выходцы с Колымы, которые хотели бы провести неделю на малой родине, встретить Новый Год с родными. Среди них затесалась и я, чуждый Колыме элемент, желающий не видеть абсолютно никого в этот праздник. Увидеть родных мне бы в любом случае не грозило, у нас нет рейса в Челны. Так что, либо Бангкок, который мне предлагала инструктор, либо Магадан, где я могу побыть в тишине. Для меня выбор очевиден. Новый Год под пальмой среди пьяных русских туристов? Нет, спасибо.
Пять бортпроводников разъезжаются по домам сразу по прилёту в Магадан, троих встречают родственники, а двое добираются на автобусе – бортпроводник Константин везёт свою московскую невесту Ольгу знакомиться с родителями. Всё это так мило и трогательно, но только не для нас с шефом, которые с ироничными минами провожают взглядом удаляющихся коллег. Лётчики сегодня же улетают в качестве пассажиров обратно в Москву со сменившейся бригадой. Видимо, за нами отправят новых лётчиков в следующем году.
Шефа зовут Руслан, ему около 35 лет, и он из тех, кто заботится о маникюре больше, чем я. Настроение у него паршивое, и он не обращается ко мне ни разу по пути в гостиницу, скользя своими осенними ботинками по заледеневшему аэродрому, который никто не чистил. Я даже не знаю, улыбаться ли мне от радости, что я в долгожданном «отпуске» от людей, среди строгих колымских гор и строений аэропорта, похожих, как мне кажется, на заброшенные бараки сталинских лагерей. Думаю, если я начну улыбаться, а шеф это заметит, он подумает, что я напоследок сломала дверь и в его самолёте.
