Я пока не посетил все пять священных гор Китая, не бывал на Эмэйшане и Цзюи, но с полным правом очевидца могу назвать Хуаншань и пик Небесной столицы потрясающими. И даже когда я обойду все пять священных гор, а затем вернусь к этим утесам, мое отношение не изменится – я по-прежнему буду утверждать, что здесь самое необычное место из всех, что мне довелось увидеть. Образ Хуаншань из моих фантазий разбился вдребезги о немыслимую, неописуемую красоту и величие реальной картины. Покидая этот чудный край, я забираю с собой его настоящий портрет. Прежде чем приступить к эссе, я спросил себя: не очернит ли мой неумелый слог того, что видели мои глаза? Ведь поэт сказал: «На лучшей картине не передашь осанку ее и лицо. Напрасно властитель велел казнить художника Мао Янь-шоу»[268]. Могу лишь добавить: «На лучшей картине не передашь душу и облик гор Хуаншань. Напрасно только трачу бессонные ночи». В тридцать третьей главе «Нового изложения рассказов, в свете ходящих» говорится, что каждый раз, когда Хуань Цзые [269] слышал, как кто-то поет без аккомпанемента, он восклицал: «Что же делать?!» Услышав это, правитель царства Цзинь Се-гун обычно говорил: «Цзые действительно любит музыку». Пение проникало в самую душу, и Хуань Цзые начинал подпевать, чтобы мелодия звучала более гармонично. Глядя на Хуаншань, я ощущаю прекрасные горы прямо в своем сердце, но на бумаге они выглядят совсем не так, и я могу лишь восклицать как Хуань Цзые: «Что же делать?!»
Какая удача и какая радость! Буддийский монах высшего ранга Цзяньчжэнь вернулся на родину, чтобы повидаться с соотечественниками. Нам удалось навестить Цзяньчжэня в Пекине незадолго до его отправления в Японию [270]. А позднее мы навестили его и в Стране восходящего солнца.
На территории храма Тосёдай-дзи [271] все травинки, деревья, балки или колонны помогали нам почувствовать себя тепло и уютно, как дома. Тут даже песок под ногами казался особенным. Настроение было возвышенное и спокойное, торжественное и почтительное. Мы осознавали и ценили необычайную святость этого места средоточия дружбы между китайским и японским народами.
В храме я увидел хорошо знакомые мне главный зал, место для чтения канона и богослужений, изображения Будды, ниши для статуй. Мое сердце, преодолев путь в тысячу лет, унеслось в далекую эпоху, когда жил Цзяньчжэнь. Подобное уже случилось со мной, когда в Индии я посещал исторические памятники, связанные с Сюаньцзаном. Тогда образ танского монаха, отправившегося в Индию за сутрами, являлся мне повсюду. Теперь вместо Индии была Япония, а Сюаньцзана сменил Цзяньчжэнь. Повсюду мне чудится его лицо с торжественным и в то же время дружелюбным выражением. Я вижу доброту в его глазах под седыми бровями. Воздух полон ароматов благовоний; верующие преклоняют колени перед изображениями монаха: вот он сидит на цветке лотоса, скрестив ноги по-турецки, читает канон, передает учение японскому императору и его сыну, аристократам и простым людям. В здешних стенах чувствуется присутствие Цзяньчжэня, можно даже вообразить, что слышится его голос. С почтением и благоговением, легко и осторожно мы ступали по земле древнего храма, где каждый чи помнит следы знаменитого буддиста. Во дворе за тяжелыми дверьми с семью замками наши шаги стали еще легче – мы словно ступали по тонкому льду. Этот двор – «как необъятен непостижный двор»[272] – походил на царство небожителей, сокрытое за толщей облаков. Именно здесь хранится национальное сокровище – деревянная статуя монаха. Вглядываясь в глубину двора, мы в знак уважения сложили ладони на груди.