Любил ли Цзяньчжэнь японский народ? Конечно, любил. Более того, он чувствовал тесную связь между нашими народами, стремился передать Японии буддийское учение, думал о том, как сделать людей счастливыми. Для этого монах покинул родину и отправился в долгий путь, неся свет своего учения. В те времена осуществить подобный поход было так же сложно, как подняться в синее небо. Сегодня мы знаем, что нас разделяет лишь узкая полоска воды, ведь наши страны – соседи. Современным людям трудно представить, насколько опасно было плыть на утлой деревянной лодке по клокочущим морским волнам, похожим на летающих драконов и танцующих змей. Цзяньчжэнь предпринимал одну безуспешную попытку за другой, и наконец удача ему улыбнулась – он добрался до Японии, преодолев множество смертельных опасностей. Время и невзгоды не пощадили монаха – до японских островов он добрался совершенно слепым. Однако я уверен, что эту страну, ее великий народ и чудесную природу он видел лучше зрячих, а самое главное – познал саму душу японского народа.
Сердце Цзяньчжэня билось в унисон с сердцами японцев: «Но сердце, вещее, как носорог, проникло в сердце твое»[273]. Он не знал языка, но мог общаться с каждым японцем независимо от того, к какому сословию тот относился. Радости и печали этих людей были его радостями и печалями, монах словно стал единым целым с японским народом: море – это мир дракона, небо – это дом птицы. Япония стала его морем и его небом.
Скучал ли Цзяньчжэнь по родине? Конечно, скучал. Он горячо любил Китай, и вот – спустя тысячу лет его священная статуя оказалась в родном Янчжоу и побывала в Пекине, который за это время стал китайской столицей. Будучи буддийским наставником высшего ранга, Цзяньчжэнь был далек от мирского, от грешных мыслей и пылких чувств, но любовь к родине питают все люди, и монахи – не исключение. Живя на чужбине, Цзяньчжэнь всегда помнил о доме – преклоняя колени перед изображением Будды, читая канон в мерцающем свете лампы, зажигая благовония или медитируя, находясь в храме или за его пределами. В любое время года – когда весной цвели цветы, осенью светила луна, летом лил дождь, а зимой шел снег – не оставлял он мыслей об отчизне, а звон пластинок под карнизом напоминал ему о металлических пластинках, висящих в древних храмах в Янчжоу.
Великий японский поэт Мацуо Басё, известый своими хайку [274], прекрасно понимал чувства Цзяньчжэня. Одно из знаменитых хайку Басё начинается с небольшого вступления, в котором поэт говорит о том, что основатель храма Тосёдай-дзи терпел бедствия на море более семидесяти раз, пока не добрался-таки до Японии; за это время морской бриз разъел глаза стойкого монаха, и он ослеп. Басё выразил свои переживания в стихах:
Откуда же у монаха, который порвал с семью чувствами и шестью страстями, будут слезы в глазах? Думаю, это слезы тоски по родине. Великий поэт смог разглядеть их и облачить в стихи. Он написал строки, которые трогают душу и заставляют трепетать сердца у нас, современных людей: и китайцев, и японцев.
Статую Цзяньчжэня повсюду ждал радушный прием. Хотя страна за минувшее время изменилась до неузнаваемости, сердце китайского народа ему по-прежнему беззаветно ей предано. Я подумал: пожалуй, Цзяньчжэнь насухо вытер слезы и возвращается в Японию с улыбкой. Путь он пробудет на своей второй родине еще сто или даже тысячу лет, а в душе его будут радость и покой.
Уважение и любовь китайского народа к Цзяньчжэню выражается и в другой форме. Сегодня всякий китаец, оказавшись в Японии, приходит в Тосёдай-дзи. Вот и мы приехали сюда. Я прогуливался по обширной храмовой территории, где особенно глубоко ощущалось торжественное спокойствие и отрешенность от мирской суеты. Все вокруг утопало в роскошной зелени, тут и там притаились бамбуковые деревья и причудливые камни, повсюду чистота – просто рай на земле. Однако мысли в моей голове бурлили, словно волны, накатывали одна за другой и не затихали ни на минуту. Я думал о далеком прошлом, о настоящем и будущем. Фантазии уносили меня так далеко, что реальный мир исчезал. Иногда я даже не осознавал, по какой дороге иду.
Так, погруженный в свои мысли, я не заметил, как дошел до погребальной пагоды Цзяньчжэня. Эта постройка не была особенно большой или величественной, ее форма и размер почти не отличались от пагод, в которых обычно покоятся останки монахов высшего ранга в Китае. Многочисленные группы японских паломников приходят сюда. Преисполненные глубокого почтения, они ступают по этой земле с большой осторожностью, чтобы не побеспокоить лежащего в могиле монаха. Больше тысячи лет прошло с тех пор, как он покинул этот мир, но до сих пор японцы хранят память о нем и каждый день отдают ему дань уважения. Если бы Цзяньчжэнь мог знать знал об этом, то непременно испытал бы великую радость!