Вокруг погребальной пагоды теснились густые заросли крепкого изумрудного бамбука, поднимающегося до самого неба, что делало это место еще более тихим и уединенным. Неподалеку я заметил лотосовый пруд; в ту пору как раз было лето, и лотосы пышно цвели. Они обладали одной особенностью: их лепестки были полностью белыми, и только на краю виднелся маленький алый мазок, который мерцал, словно свет зари, игравший на заснеженной вершине Фудзиямы. Лотосы я видел и в Китае, и во многих других странах мира. Рассматривал эти цветы и на их родине, в Индии: белые, красные, желтые, даже голубые, словом – самые разные. Однако, такие лотосы, как возле могилы Цзяньчжэня, мне не доводилось видеть более нигде. Неужели сам дух Фудзиямы воплотился в них? Неужели душа Учителя прилетела и осталась на лепестках этих цветов?
Уходить из храма Тосёдай-дзи, от погребальной пагоды Цзяньчжэня, от лотосов в пруду совсем не хотелось. Однако время нашей поездки было ограничено, и после двух-трех часов неспешной прогулки пришлось отправиться в обратный путь. Медленно, на каждом шагу оборачиваясь, выходил я из всемирно известного старинного храма и после, уже из машины, не мог не бросить прощальный взгляд на это величественное здание. Тосёдай-дзи останется в моем сердце навсегда.
Уважаемый и любимый монах Цзяньчжэнь! Сейчас мы вынуждены расстаться. Если вдруг в один прекрасный день я снова приеду в Японию, то непременно приду вас навестить. Возьму с собой молодой листочек, сорванный с самого священного дерева, растущего в самом священном месте Китая, чтобы смахнуть ваши слезы.
Помню, что в каком-то поэтическом сборнике увидел такие строчки:
Автор стихотворения полагал, что это очень меткое изречение, с чем я полностью согласен. Меня восхищала основная мысль этих строк, но не было никаких ассоциаций на уровне чувств и эмоций. И вот я оказался на реке Фучуньцзян [277], низовье которой носит название Цяньтанцзян. Широкая и гладкая поверхность простиралась куда хватало глаз, словно море. На противоположном берегу скопились моллюски, похожие на маленькие царапины на песке. Они то показывались, то прятались в пелене мелкого моросящего дождя. Теперь картину, когда «за рекой вздымаются и опускаются горные вершины царства Юэ» я увидел собственными глазами.
В названиях Цяньтанцзян и Фучуньцзян есть какая-то притягательная сила, но куда интереснее оказаться здесь самому. Мы отправились на экскурсию на лодке – были слышны всплески зеленой воды, над нами парили белые чайки, а вдали белели паруса. Маленькие черные ласточки летали над колышущимися волнами. Я старательно за ними наблюдал, но рассмотреть удавалось лишь то, как они о чем-то хлопочут и куда-то спешат, а что именно ищут, выяснить так и не получилось. Вдоль берега высились скалы; казалось, они гонятся за лодкой с быстротой ветра: только исчезнет одна, тут же появляется новая. Утесы тянулись сплошной чередой на несколько десятков ли – именно такой образ у меня и возник при чтении стихотворения.
Глядя на этот пейзаж, я думал о далеком прошлом. Оказавшись здесь, на границе древних царств У и Юэ, невозможно не вспомнить противостояние их правителей Фучай-вана и Гоуцзянь-вана. Они придумывали такие изощренные способы борьбы, которые сегодня трудно вообразить: выпускали друг в друга стрелы, под грохот гонгов и барабанов вступали в сражение. Сцены кровавых побоищ никак не сочетались с прекрасными видами зеленых гор и синих вод. Мир людей непостоянен, а эти горы и эти воды будут существовать вечно. И лучше не тревожить предков, а просто любоваться прекрасными пейзажами.
Но все же перед моими глазами возникли образы, а в памяти возникли строки из стихотворения монаха и поэта Су Маньшу:
Прежде мне не доводилось наблюдать приливов, но я люблю эти строки и часто их вспоминаю. Сегодня, думая об этом чудесном явлении, я вспомнил и другое стихотворение: