— Абсолютно. После ужина в роту приходил Розенфельд и рассказал о состоявшемся у командира части совещании. Чего там только не говорили! Предлагали самые суровые меры! Отдать под трибунал, направить в дисбат, и еще черт знает что! Но, в конце концов, все-таки победил здравый смысл. Розенфельд сказал, что история эта весьма опасная. Если вынести ее за пределы части, возможны самые тяжелые последствия. Все-таки наша часть является образцовой и по дисциплине, и по трудовым делам. Ведь только недавно нам вручили почетное Красное Знамя! А тут такая беда! В общем, наш капитан предложил наказать Таманского весьма умеренно, как допустившего незначительное нарушение на посту. Надо сказать, что начальник штаба был категорически против предложения «папы». Он пытался убедить генерала в необходимости привлечения Таманского к военному суду. Против этого возразили все остальные. Полковник Худков заявил, что «нам только еще не хватало трибунала и бесчестья для всех военачальников части»! С этим доводом все безоговорочно согласились. Решили продержать Васю сутки в камере предварительного заключения, а потом вернуть в роту, чтобы он собрал вещи для перехода в кабельно-монтажный батальон.
— А как же слухи? Ведь наверняка Политотдел обо всем узнает и «настучит» куда повыше?
— А что Политотдел? Если воины сговорятся, Политотдел ничего не сделает! Розенфельд пообещал начальству поговорить со всеми, кто знает обстоятельства, связанные с Таманским, чтобы нигде об этом не болтали. Официальная версия такова: начальник штаба, проверяя посты, не обнаружил на своем месте Таманского. А когда прислали караул, его нашли в кустах справлявшим нужду. Вот и все!
— Но ведь и в этом случае налицо нарушение? Нужно вызывать наряд, если уже так невмоготу, и только после того как на посту вновь будет охрана, идти в кусты!
— Ну, а если понос?
— Не знаю, — усмехнулся Зайцев, — наверное, тогда нужно…ну, что ли…в штаны…
— Все в жизни не предусмотришь, — поднял вверх большой палец Шорник, — поэтому иногда возможны и нарушения…
— Но в таком случае проступок Таманского совсем незначителен. Это скорей несчастье, чем дерзость!
— Но видишь, все-таки проступок есть проступок! И в данном случае взыскание, которое получит Вася, будет выглядеть как суровая, но справедливая кара!
В четверг, как обычно в три часа дня, Зайцев посетил майора Скуратовского.
— Ну, как? — поинтересовался тот. — Побеседовал ты с Грюшисом? Удалось ли узнать что-либо?
— Побеседовал, Владимир Андреевич, — ответил Иван, — и не один раз! Думаю, что в нем мне удалось полностью разобраться!
— Неужели? Ну, и что он из себя представляет?
— Никакого для нас интереса! Обыкновенный советский человек!
— Не может быть!
— Я это говорю не только потому, что предполагаю. Я абсолютно уверен, что он никогда ничего антисоветского не говорил! Ну, например, завел я разговор о нашей политической системе. Грюшис слушал-слушал, а потом вдруг говорит, что он ничего в этих делах не понимает и знает только, что социализм — самый справедливый строй и что в нашей стране все люди равны между собой, независимо от их должностного положения. Ленина он вообще обожествляет, считая его самым великим человеком на Земле. Какие тут могут быть сомнения?
— Странно, — покачал головой Скуратовский. — Такое впечатление, что с ним провели профилактическую беседу! Но все-таки ты не упускай его из виду — Может быть, постепенно, что-нибудь откроется!
— Конечно, товарищ майор, если он выскажет что-нибудь подозрительное, я обязательно вам сообщу!
— Ну, а теперь, давай напишем немного о поведении Туклерса и Балкайтиса, — предложил Скуратовский и протянул чистый лист бумаги. — Ты с ними встречался?
— Очень недолго, Владимир Андреевич. Вся эта неделя была буквально перенасыщена работой, и мне не удалось хорошенько побеседовать с ними.
— Ну, тогда пиши под диктовку.
Иван написал о том, как Туклерс и Балкайтис наперебой давали высокую оценку социалистических достижений Советского государства. Туклерс уже совершенно преобразился и стал полноценным советским гражданином, а Балкайтис еще только начинал осознавать все преимущества развитого социализма. Иногда Балкайтис даже «спорил» о том, что в некоторых капиталистических странах бывают еще и какие-то положительные моменты. Но Зайцев начинал «доказывать», что это не так. Например, безработица, с точки зрения Балкайтиса, «рассматривалась» как важный фактор стимулирования заинтересованности работников в повышении своей квалификации и качественном труде. Иван же «возражал», что моральный фактор ни в коем случае нельзя сбрасывать со счетов, что безработица — это серьезное унижение человеческого достоинства. А разве униженный человек будет хорошо трудиться? Балкайтис, скрепя сердце, «согласился».
В таком духе и были составлены очередные докладные.
— Ну, вот, наша работа постепенно движется, — улыбнулся Скуратовский, пряча очередной листок в папку, — хотя, к сожалению, за последнее время мы выявили очень мало антисоветски настроенных лиц!
