— А вы спросите у него, откуда эта информация! — посоветовал Зайцев. — Рано или поздно он успокоится и сможет вам все обстоятельно разъяснить.
Вечером к Зайцеву пришел Шорник, и они вышли на улицу.
— Так вот, Вацлав, — сказал Иван, — у меня есть все основания подозревать Скуратовского в предательстве!
— Что ты, Иван, опомнись! — замахал руками Шорник. — Не может этого быть! Никогда «особист» не пойдет на предательство! У них это жестоко карается!
— Хорошо, — сказал Зайцев. — Тогда послушай, что приключилось! — И он поведал о своей беседе со Скуратовским и последующих событиях.
Выслушав его, Шорник задумался. — А ты больше никому не рассказывал о похождениях Полищука? — спросил он.
— Нет!
— Даже Горбачеву?
— Даже Горбачеву!
— Тогда все это очень странно, — пробормотал задумчиво Шорник. — Но даже и после всего тобой сказанного я не совсем уверен, что в этой истории повинен Скуратовский! Тут что-то не так! Мне думается, что кто-то ведет с тобой очень хитрую игру! Но кто?
— Может Розенфельд?
— Конечно, «папа» — человек хитрый, — кивнул головой Шорник, — но все же он не настолько глуп, чтобы влезать в историю с работниками КГБ! Это слишком опасно! Но и подозревать Скуратовского я бы тоже не спешил! Подожди. Затаись. Не вступай ни с кем в разговоры! Со временем что-нибудь прояснится!
В субботу вечером, когда воины перебрались, наконец-то, в отремонтированную казарму, на поверку прибыл командир роты. Пахло свежей краской. Стены блестели приятной для глаз голубизной.
— Ну, что, иоп вашу мать! — громко сказал сразу же после переклички Розенфельд, стоявший перед выстроившейся ротой. — Отремонтировали, с горем пополам, казарму! Смотрите, бережно относитесь к нашему имуществу. Не так легко все это дается! Ясно?
Воины молчали.
— Завтра после обеда, — продолжал капитан, — мы всей ротой пойдем на городской стадион. Там состоится торжественный концерт, посвященный Дню города! Понимаете!
— Дык как жеш эта, пяшком? — пробурчал из передней шеренги Козолуп.
Все захохотали.
— Молчи, иоп твою мать! — заорал Розенфельд. — «Пяшком»! До сих пор не научился, долбоиоб, по-русски разговаривать! На троллейбусе поедем! Смотрите, чтобы роту не опозорили! Я предупреждаю всех и особенно так называемых «стариков»! — И он со злобой уставился на Зайцева.
Тот спокойно встретил его взгляд и даже попытался изобразить на своем лице гримасу презрения. Розенфельд отвернулся и крикнул: — Можете распускать роту!
На следующий день сразу же после обеда прямо от солдатской столовой воины двинулись строем в сторону проходной.
Ворота были раскрыты настежь, и, поскольку несколько подразделений уже вышли из части, вдали виднелись шествующие в клубах пыли солдаты различных рот. Все они были одеты в обычную повседневную форму — в брюки и гимнастерки защитного цвета («хэбэ»). Как ни странно, на этот раз надевать парадную форму не заставляли, хотя появляться в городе в «хэбэ» было не принято.
Итак, воины подошли к троллейбусной остановке и остановились в ожидании.
— Смотрите! Выходите на остановке «стадион»! — крикнул Розенфельд. — Поняли, иоп вашу мать? Чтобы не разбрелись!
Наконец, подошел троллейбус, раскрылись дверцы, и солдаты быстро, расталкивая друг друга, как это принято в российском обществе, ворвались внутрь.
— Все влезли?! — крикнул командир роты. — Не забыли глумного Козолупа?
На стадион заходили строем. Розенфельд беспрерывно кричал. — Налево! Быстрей поворачивайтесь! Вон там сядете! — Он показал рукой на зрительские ряды, где уже виднелись фигурки сидевших солдат. — В самую середину!
Вскоре все расположились на деревянных трибунах стадиона и стали ждать.
Постепенно стадион наполнялся публикой.
Зайцев сидел рядом с Горбачевым, и они спокойно беседовали на житейские темы.
— А когда начнется представление? — спросил сидевший на ступеньку ниже Гундарь.
— Почем я знаю? — ответил Зайцев. — Наверное, часа в четыре. Сейчас как раз половина.
— Точно, в четыре часа! — крикнул стоявший неподалеку Шорник.
— А что, Вацлав, ты не садишься? — громко спросил Зайцев. — Иди сюда! Тут ребята подвинутся!
Шорник подошел к нему. — Выручай, Иван, — прошептал он, — не хватает пяти рублей! Мы решили тут прикупить винца, а то тошно сидеть на концерте, «не солоно хлебавши». Понимаешь?
— Да ты что? — возмутился Зайцев. — Представляешь, что будет, если нас здесь засекут?! Вот только еще этого нам не хватало! Да и где ты возьмешь вина?
— Не волнуйся, — тихо сказал Шорник, — все будет «на мази»! Никто ни о чем не догадается! Мы договорились тут…с Кулешовым. Он сбегает в «закуток», тут неподалеку, и достанет то, что нужно!
— Но, мой друг, мне это совсем не нужно! — возразил Зайцев. — И тем более от Кулешова! Деньги я дам, пожалуйста, бери, сколько тут есть!
Шорник взял деньги и быстро их пересчитал. — Ну, спасибо, Ваня! — сказал он. — Этого нам вполне хватит!
Минут через десять заиграла музыка, и на зеленое поле стадиона выбежали одетые в старинную русскую одежду девушки.
— Вот так фигурки! — воскликнул в восхищении Гундарь.
— Смотрите! Вон та, справа! — выкрикнул откуда-то снизу Лисеенков. — Какие ноги! Какая жопа!
