— Да потому, что все лежали! — рассмеялся Горбачев. — Там у нас сейчас несусветный бардак! Весь зал завален матрацами и матами. Яблоку негде упасть! Не будет же рота собираться в кучу за кулисами? Вот и пришлось всем ложиться!
— Выходит, Зайцев сам пришел в роту? — улыбнулся начпрод.
— Конечно. Он не только сам пришел, но даже преспокойно разделся и лег. Правда, он быстро заснул и когда во время переклички назвали его фамилию, я крикнул: — Болен! Отдыхает!
— Так вот как было дело! — воскликнул Потоцкий. — А Розенфельд заявил Худкову, что Зайцев был до такой степени пьян, что даже не мог говорить и за него на поверке кричал Горбачев!
— А может я выпил снотворное? — вмешался Зайцев. — Вы знаете, как долго я работаю, допоздна, и, естественно, устаю. Ну, вот, чтобы хорошо выспаться, я иногда пью димедрол. А в этом случае, попробуй, разбуди!
— Я так и думал! — усмехнулся начпрод. — Каждому было ясно, что Розенфельд тут что-то переврал! Однако он не такой дурак, чтобы без всяких на то оснований бежать к Худкову! Что-то тут не то! Какая-то причина должна быть?
— Хотите всю правду, товарищ лейтенант? — спросил Зайцев. — Но я надеюсь, вы понимаете, что то, что я сейчас вам скажу, я ни за что не повторю полковнику Худкову! Я вовсе не желаю сидеть на гауптвахте и, тем более, доносить!
— Давай, выкладывай! — потребовал Потоцкий. — Я обещаю, что ничего Худкову не расскажу. Мы сами придумаем, что ему сообщить!
— Дело было так, — начал Зайцев. — В пятницу ко мне в штаб пришел Шорник и позвал меня на празднование дня рождения Кулешова. Ну, я заколебался, стоит ли туда идти: все-таки ведь будет попойка? Но Шорник сказал, что не надо, мол, обижать «стариков»: они и без того на меня злы. В общем, я согласился. Мы пошли туда, за стадион, где есть небольшой лесочек и кустарник, и приняли там участие в попойке. Я выпивал вместе со всеми, закусывал, а когда приспичило по нужде, отправился в кусты и, сделав должное, незаметно от «стариков» ушел в роту, вернее, в клуб. Тут я без долгих слов разделся и завалился спать! Вот и все!
— А как же остальные? — спросил начпрод. — Они тоже пришли до отбоя?
— Нет, — ответил Горбачев. — Они пришли очень поздно. Я плохо спал в ту ночь и все видел. Их постели располагались неподалеку от наших. Ну, так вот: они были очень сильно пьяны, еле шли!
— Что-то тут неладно! — пробормотал Потоцкий. — Смотрите. Розенфельд уже с утра идет к Худкову с докладом. Мало вероятно, что он принял это решение утром! Коли ваши «старики» устроили попойку, то вряд ли они были способны утром предпринять какие-то действия! Вероятнее всего, что эта попойка была заранее спланирована! Тебя хотели накачать вином или водкой, а потом принести на руках в клуб! Скорей всего, ты спутал их планы, когда неожиданно ушел через кусты. Да и они, видимо, несколько перебрали. В общем, я считаю, что это была самая настоящая провокация!
— И вы думаете, что в ней участвовал Шорник? — нахмурился Зайцев.
— Этого я утверждать не могу, — промолвил начпрод. — Вполне возможно, что он ничего не знал о планах Розенфельда и его сподвижников. И, тем не менее, косвенным образом он тебя подставил! Я говорил тебе, Иван, — Потоцкий поднял вверх указательный палец, — чтобы ты не связывался с Шорником! Ну, пьет и пусть себе пьет! Это его дело! Хотя случившееся — полезно! Впредь будешь знать!
— Удивительно! — воскликнул Зайцев. — Как это Худков не вызвал меня к себе в субботу? Я же тут был! Да и вид был у меня весьма выразительный!
— Если бы Худков очень хотел от тебя избавиться, — усмехнулся начпрод, — можешь не сомневаться: он бы тебя немедленно пригласил «на ковер»! Но, судя по всему, он вовсе не желал расправы над тобой! Понимаешь?
— Понимаю, — пробормотал Зайцев. — Но каков же негодяй этот Розенфельд! Ну, и провокатор!
— Тут, Иван, что-то не то, — покачал головой Потоцкий. — Ваш командир роты явно заимел на тебя зуб! Обычно он действует таким образом не случайно. Из роты убирают только людей, которые «выносят сор из избы»! Видимо, кто-то «накапал» Розенфельду о твоих взаимоотношениях с Политотделом!
— Но ведь вы знаете, какие у меня с ними отношения! — возразил Зайцев. — Да и Розенфельду нечем меня здесь упрекнуть: ни одно из ротных происшествий, о которых я знаю, не стало достоянием Политотдела! А уж это Розенфельд прекрасно знает!
— Ну, тогда что? — улыбнулся Потоцкий. — Уж не подозревает ли он еще и «особый отдел»? Осталось только это!
Зайцев вдрогнул. — Причем тут «особый отдел»? — буркнул он. — Я думаю, что Розенфельд просто ненавидит меня за излишнюю самостоятельность. За Опискина, за участие в судьбе Горбачева, словом, причин для ненависти у него более чем достаточно!
— Ладно, не будем долго болтать! — сказал решительно начпрод. — Пойду и доложу товарищу Худкову, что Розенфельд дезинформировал его, ибо оснований для разборов твоего поведения совершенно нет! — И он удалился.
— Ну, как, Иван, наши товарищи? — спросил Зайцев Горбачева, который с грустным лицом выслушал весь состоявшийся разговор.
