Она представляла собой небольшой кирпичный домик, круглый в сечении, с шиферной крышей. — Говночистка! — подумал Иван, вспомнив, что именно так в разговорах называли подобные сооружения у него на родине.
Подойдя поближе, он толкнул дверь и вошел внутрь. В нос ударил сильный, отвратительный до тошноты запах мочи и экскрементов. В голове загудело от сильного шума, издаваемого работавшими насосами.
В глубине станции под лестницей, рядом с кучей экскрементов, сидел на небольшой лежанке Балкайтис и, освещаемый яркой электролампочкой, читал книгу.
На появление Зайцева он никак не отреагировал.
— Эй! Антониус! — заорал Иван. — Я пришел посмотреть, как ты тут живешь!
Балкайтис поднял голову, улыбнулся и что-то прокричал в ответ.
— Поднимись наверх! — вновь крикнул Зайцев. — Тут ни хрена не слышно!
Балкайтис скорее понял по движению рук Ивана, чем по звукам, что он говорит, и стал подниматься вверх по железной винтовой лестнице.
— Пойдем на улицу! — прокричал Иван, когда Балкайтис приблизился к нему.
Они вышли наружу, и шум сразу же прекратился.
— Как ты тут работаешь? — удивился Зайцев. — И звук, и запах…С ума можно сойти!
— Может зайдешь, и мы посидим внутри? — спросил Балкайтис. — Здесь не так уж плохо, как тебе кажется. Ко всему можно привыкнуть!
— А что ты тут делаешь?
— Да вот слежу за показаниями приборов, чтобы не случилось аварии.
— А разве тут бывают аварии?
— Пока, слава Богу, не было.
— Я пришел просто посмотреть, — с грустью сказал Иван, — как ты тут работаешь. И ты знаешь, я не в восторге!
— Если бы ты поработал на свинарнике, — возразил Балкайтис, — ты бы воспринял эту насосную, как курорт. Вот там было действительно тяжело! Здесь единственное, что плохо, так это визиты нашего начальства. Вот, к примеру, сегодня к нам нагрянули наши друзья Прохоров и Коннов.
— А что они у вас делали?
— Проверяли чей-то донос!
— Не может быть! А что на вас донесли?
— Кто-то им сообщил, что у нас тут на стенах развешана порнография!
— Да ну?
— Вот, смотри, — Балкайтис открыл дверь, и вновь раздался сильный шум. — У нас здесь висела вот эта картина… — Он показал разорванную пополам репродукцию из журнала «Огонек».
— Так это же знаменитая картина Джорджоне — «Спящая Венера»! — воскликнул Зайцев.
— Да, и притом из известного советского журнала, — кивнул головой Балкайтис. — Но Прохорову было бесполезно все это объяснять! Он только разозлился и стал орать, что мы совсем обнаглели и развели здесь антисоветчину! — Балкайтис почти кричал, потому что разговору мешал шум работавших насосов.
— Но ты сказал бы, что это из «Огонька»! — возразил Иван.
— Да ты что! Они даже слушать меня не стали! — Буржуазное мракобесие! — кричал Коннов. — Западная пропаганда! — вторил ему Прохоров. В общем, они разорвали картину и ушли совершенно разгневанные, пригрозив, что если они еще раз увидят что-нибудь подобное, то примут к нам с Кикиласом самые серьезные меры!
Зайцев осмотрелся и увидел на стене у самого входа в насосную небольшую картинку. — А, знаменитый автопортрет Леонардо да Винчи! — воскликнул он. — Я помню его еще со школьных лет по учебнику истории!
— Видишь, ты помнишь! — усмехнулся Балкайтис. — А Коннов сказал, что это — Лев Толстой!
И воины захохотали.
Г Л А В А 12
О Т Б О Р К А Н Д И Д А Т О В
После полученного от командира роты задания Зайцев включился в подготовку будущего концерта. План, составленный им, вполне устраивал Розенфельда.
Функции ведущего концерта возлагалсь на Зайцева, который должен был не только объявлять номера, но и сам в них участвовать: петь в хоре, выступать в литературном монтаже и даже читать стихотворение.
Первым номером концерта хозяйственной роты определили литературный монтаж, посвященный Советской Армии. Затем следовало выступление ротного хора с песней «Непобедимая и легендарная», чтение Зайцевым стихотворения о Ленине, исполнение на пианино какого-то классического музыкального произведения и, наконец, завершался концерт игрой вокально-инструментального ансамбля роты под названием «Слава армии родной».
Конечно, репертуар был небогат, однако, он вполне вписывался в установленный тридцатиминутный регламент, превышение которого было недопустимо: члены жюри, состоявшего из командиров подразделений и работников Политотдела, не смогли бы выдержать более длительные программы. Ведь подразделений в части было много, и если бы каждое из них превысило установленный регламент, конкурс концертов затянулся бы не на один день. Политотдел части это предусмотрел и вынес окончательное решение: проводить мероприятие двадцать первого февраля, в пятницу, чтобы лучшие концертные группы могли продемонстрировать свое искусство на торжественном заседании, посвященном празднованию дня Советской Армии.
Таким образом у коллективов рот имелось в запасе не больше десяти дней.
Надо сказать, что Розенфельд со всей серьезностью отнесся к подготовке конкурса.
