— Да я…, - замялся «молодой» воин, — не могу же читать, не глядя на листок? А если глядишь, то тута обязательно наклонишь голову!
— Иоп твою мать! — заорал командир роты. — Если я приказал не сгибать головы, значит, не сгибай! Неужели неясно? Можно вполне считывать с бумажки и при этом создавать видимость, что выучил наизусть! Понятно? Давай снова!
На этот раз воины читал стихи уже лучше. Розенфельд никого не перебивал.
Когда литмонтаж завершился, он вновь поднялся на сцену.
— Ну, как, товарищ капитан? — спросил Зайцев.
— Теперь хоть не так заметно, — ответил спокойным голосом Розенфельд. — Если еще немного потренируетесь, я думаю, вы сможете создать видимость хорошей подготовки!
Но Зайцев не стал больше мучить в этот день ни себя, ни «молодых» воинов. К тому же и Шорник, и Таманский были категорически против продолжения репетиции. Поэтому как только командир роты ушел, Иван после недолгого разговора отпустил всех чтецов до следующего дня.
У него самого в этот день было времени «в обрез». Помимо своей штабной работы ему предстояло еще встретиться в три часа дня со Скуратовским.
Сразу по прибытии в свой кабинет Иван уселся за стол и до обеда писал, не разгибая спины. И даже вернувшись назад после приема пищи, он еще больше получаса работал без остановки. Только после того как были выписаны накладные и разложены на столе Потоцкого, Зайцев освободился от обязательного повседневного груза.
Начальник продснабжения уже привык к тому, что иногда не заставал Зайцева на рабочем месте. Такие случаи бывали не часто, поэтому Потоцкий не придавал им значения. К тому же Иван на всякий случай оставлял на столе все необходимые документы, и шеф всегда мог придти, чтобы их забрать.
После некоторого раздумья Иван посмотрел на часы. Было без трех минут три. Пора!
…Скуратовский встретил его как всегда с приветливой улыбкой. — Ну, как дела? — поинтересовался он.
— Дел — по горло! — ответил Зайцев. — Помимо основной работы, на меня взвалили еще и художественную самодеятельность!
— Какую еще самодеятельность?
— Да самую обыкновенную! Готовлю концерт. Песни, литмонтаж, музыка…Как обычно.
— А почему это именно тебе поручили?
— А вот командир роты посчитал меня достойным такой высокой чести. Сказал, что я обладаю организаторскими способностями и помимо меня в роте некому подготовить концерт…
— Молодец! Если такое сказал Розенфельд, значит, так и есть! Старый еврей хорошо разбирается в людях!
— Ему-то что? А я теперь мечусь как белка в колесе!
— Да, я тебе сочувствую. Но что тут поделаешь? Кстати, а когда у вас будет конкурсный концерт?
— Двадцать первого февраля.
— Надо будет придти и посмотреть. А в какое время?
— Кто их знает? Может быть начнут с самого утра? Мы ведь не будем первыми. Сначала пройдет учебный батальон…
— Ну, ничего, я позвоню в Политотдел и узнаю…
После небольшой интермедии Скуратовский приступил к делу. — Ну, как, беседовал ты с Туклерсом после его проработки? — спросил он, наконец, Ивана.
— Беседовал, — ответил Зайцев.
— И что, рассказал Туклерс о том, как у нас побывал?
— Ничего, — соврал Иван. — Молчит. Об этом ни слова!
— Удивительно, — пробормотал майор. — Обычно они очень разговорчивы через несколько часов после беседы!
— Он подходил ко мне накануне вызова и сказал, что не сможет придти на репетицию из-за загруженности работой.
— А ты не поинтересовался, что у него за работа?
— Я, конечно, спросил, но Туклерс уклонился от ответа.
— Тогда о чем вы с ним говорили после проработки?
— Туклерс сам завел разговор. Он где-то узнал о зверствах американских солдат во Вьетнаме и возмущался, как могут люди совершать подобные поступки!
— Так он что, осуждал американцев?
— Еще как! Говорил, что они так зверски убивают беззащитных детей, что даже страшно смотреть! Кроме того, он сказал, что пересмотрел многие свои взгляды на жизнь буржуазных стран. Коль скоро там допустимы такие жестокости как резня в Сонгми, то вряд ли они живут по нормальным человеческим законам!
— Вот это дело! — улыбнулся Скуратовский. — Видишь, дает знать хорошо проведенная профилактическая работа!
— Я видел, как он выглядел, когда пришел в роту после вашей беседы, — пробормотал помрачневший Зайцев. — Какой-то подавленный. Лежал на постели и безразлично смотрел в потолок…А потом, пройдя мимо меня, нос к носу, как будто меня не узнал…В общем, печальное это было зрелище!
— А как же ты думал? — усмехнулся Скуратовский. — Разве можно сохранить спокойствие после того, как побываешь на профилактической беседе? Такого быть не может! У нас имеется немало методов и приемов, благодаря которым можно переубедить любого, самого злостного антисоветчика, как бы он ни сопротивлялся! Кстати сказать, Туклерс не очень-то легко сознался в своих ошибках! Он оказался «крепким орешком»! Спорил с самим полковником Вициным! Утверждал, что мы собрали на него ложный материал, будто бы он ничего из предъявленного ему никогда не говорил!
Зайцев поперхнулся. — Но ведь вы, Владимир Андреевич, прекрасно знаете, как мы записывали «беседы»? Кое-что Туклерс действительно никогда не говорил!
