— Чтобы я больше ничего такого не слышал! — рассердился майор и покраснел. — Разве я тебе не говорил, что коли мы записали какую-нибудь информацию, значит, она совершенно правдива и нечего подвергать ее сомнению!
— Но вы же знаете, что я пользовался библиотечными брошюрами?
— Знаю. Но что из этого? Иногда очень полезно выписывать ценные мысли из брошюр. А иначе, где же тогда взять необходимый для полемики с антисоветчиками материал?
— Вообще-то, товарищ майор, меня начинают мучить угрызения совести! — признался вдруг Иван. — Было очень неприятно видеть одеревеневшее лицо Туклерса и осознавать, что именно я довел его до такого состояния!
— Да брось ты говорить ерунду! — нахмурился Скуратовский. — Жалость не относится к числу достойных уважения человеческих качеств! Для того чтобы сохранять мир и покой в нашем обществе, иногда необходимо забывать о жалости!
— А как же тогда правда и справедливость? — возразил Зайцев. — Ведь если говорить по правде, Туклерс не такой уже враг, как мы его тут представили! Возможно, он в чем-нибудь и заблуждается, но чтобы быть врагом…
— Мой друг, ты еще слишком молод, чтобы рассуждать о таких вещах, — прищурился Скуратовский. — Повзрослеешь, и все у тебя пройдет. Запомни, Туклерс попал к нам «под колпак» не случайно! И не ты первый подал нам сигнал о нем! Мы наблюдаем за этим молодым человеком уже больше десяти лет! Думаешь, там в Управлении сидят дурачки и не догадываются об элементах вымысла в представленной нами информации? Прекрасно догадываются! Только нам нужно с ним работать, и поэтому мы используем множество различных способов и путей! Посредством некоторой дезинформации, мы имеем возможность узнать этого человека совсем с другой стороны, даже с той, о которой он и сам не подозревает!
— Выходит, мы поступаем хорошо?
— Конечно, хорошо, — улыбнулся Владимир Андреевич. — Даже превосходно! Возьми ты, например, милицию. Как их презирают, как осуждают и осмеивают! А случись драка, беда или даже семейный скандал, и сами насмешники первые бегут в милицию за помощью! Так и КГБ. Это — институт защиты государства и, соответственно, его граждан! Не будет КГБ, и все наши порядки разрушатся в одночасье, государство падет, и сколько будет искалечено человеческих судеб! Вот для того, чтобы этого не произошло, мы и несем свою бдительную вахту! Что поделаешь, иногда приходится копаться руками в человеческих отбросах, писать доносы и даже лжесвидетельствовать! Но благородная цель — защита Советского государства — оправдывает любые средства!
— Ну, что ж, — кивнул головой Зайцев, — вы меня убедили! Возможно, так и нужно…
— В таком случае, мой друг, — сказал с торжеством в голосе Скуратовский, — давай-ка запишем, как раскаивался в своих ошибках Туклерс.
Зайцев склонился над листом бумаги и стал писать о том, как Туклерс осуждал американский империализм, как он разочарованно отзывался о западной демократии, словом, бывший антисоветчик стал медленно, но неуклонно, выходить на правильный путь честного советского гражданина…
— Он даже сказал, что социализм, возможно, единственный путь развития, — снова соврал Иван.
— Погоди, это не пиши, — остановил его Скуратовский. — А то получится, что он слишком уж рьяно стал исправляться. А это не соответствует временным нормативам! Поэтому не спеши. Лучше допиши, что он все-таки сказал, что на Западе, вероятно, имеются и порядочные люди, а не одни злодеи. Что якобы простые американцы не знают, что творят во Вьетнаме их военные…Словом, нужно создать такую атмосферу и раскаяния, и некоторого колебания…Это он уже в процессе дальнейшей профилактической работы и бесед придет к правильному выводу, а пока нужно создать обстановку действительно серьезной и кропотливой работы по его переубеждению. Понял?
— Да, — ответил Иван. — Так мне записать его колебания?
— Записывай сам, без диктовки. Я думаю, ты не хуже меня представляешь, как это делается.
Зайцев наклонился и стал быстро писать.
— Ну, вот и хорошо, — сказал Скуратовский, когда Иван завершил свою работу и передал ему последний листок. — А теперь перейдем к Балкайтису. Как там у нас идут дела?
— С Балкайтисом мне не удалось побеседовать, — ответил Зайцев. — Я не мог найти на это времени из-за художественной самодеятельности…
— Ну, что ж поделаешь, — вздохнул Скуратовский. — Тогда займемся им в другой раз. А сейчас желаю тебе успешного выступления в концерте!
…На вечерней поверке, накануне торжественного события, командир роты объявил о том, что воины будут выступать перед жюри в клубе как раз перед обедом, в час дня.
— Я сам уговорил полковника Прохорова, — похвастался Розенфельд, — чтобы он поставил нас предпоследними. За нами будет только техническая рота. А это не конкуренты! Наоборот, в сравнении с ними мы будем выглядеть как небо и земля!
Далее он рассказал о том, что хозяйственная рота всегда была образцом в умении организовывать концерты.
— Смотрите, не подведите роту и на этот раз! — воскликнул Розенфельд. — Если хорошо выступите — поощрю, плохо — пеняйте на себя!
