— Дневальный Копаев слушает! — раздался звонкий голос.
— Позови-ка Шорника, — сказал Зайцев.
— А, Ваня! — донеслось спустя пару минут из трубки. — Вернулся? А мы уже заждались!
— Вернулся, Вацлав, — ответил Иван. — Готовься после поверки отмечать приезд. Где будем?
— Давай здесь в роте. Приглашу «стариков». Сядем в канцелярии или теплушке…
— Хорошо. Только прибавь к «старикам» Таманского. Он тоже мой друг, и его не стоит обижать.
— Ладно.
Зайцев положил трубку и стал переодеваться: снял с себя парадную форму, ботинки и спрятал все это в шкаф; затем надел старую гимнастерку, хранившуюся в том же шкафу, и натянул стоявшие под столом сапоги. Ноги сразу же налились тяжестью. С непривычки сапоги показались свинцовыми. После этого он пошел в роту.
В казарме все было без перемен: тихо и спокойно.
— О, Иван, привет! — к Зайцеву подошел веселый Крючков. — Ну, как отдохнул? Попил водочки? Баб пощупал?
— Водочки попил. Баб не щупал! — ответил Иван.
— Ну и слава Богу! — усмехнулся Крючков и устремил взгляд на сумку, которую тащил Зайцев.
В этот момент к ним приблизился вышедший из канцелярии Шорник. — Здорово, Ваня! — сказал он и крепко пожал своему другу руку.
— На вот, бери сумку! — пробормотал Иван.
— Ого, какой приличный саквояж! — обрадовался Шорник.
— Давай, скорей прячь, мудила! — буркнул Крючков. — А то, неровен час, зайдет «рожа», тогда будет не до шуток!
«Рожей» называли «старики» в разговорах между собой Розенфельда, когда хотели излить накопившуюся на него злость.
Шорник понял предупреждение. — Ты прав! — кивнул он головой Крючкову и бережно выхватил из рук Зайцева сумку. — Пойду-ка спрячу ее надежней!
— Здорово, Ваня! — раздался знакомый голос из спального помещения, и в коридор вошел Таманский. Они разговорились. Постепенно в казарму прибывали со своих рабочих мест солдаты, и вскоре вокруг Ивана образовалась большая толпа. Всем хотелось услышать его впечатления от поездки домой. Зайцев не стал обманывать товарищей.
— Что можно сказать о десятидневном отпуске, — промолвил он. — Сидишь дома и все время думаешь о том, что вот-вот предстоит возвращаться обратно на службу, которая висит над тобой как Дамоклов меч!
— А что такое «Дамоклов меч»? — спросил вдруг кто-то из «молодых» воинов.
Иван хотел ему объяснить, но его остановил Таманский: — Погоди-ка, я сам скажу!
— «Дамоклов меч» — это вот что! — усмехнулся Василий, показав рукой на низ живота. — Поняли, долбозвоны?!
Воины дружно захохотали. В это время дневальный заорал: — Рота! Строиться на ужин!
После вечерней поверки Шорник собрал в теплушке всех приглашенных на празднование возвращения Зайцева. Это была небольшая комнатка, располагавшаяся между входной дверью в казарму и каптеркой. В теплушке обычно сушили одежду, поэтому ее иногда называли «сушилкой». Иван в ней раньше не бывал да и вообще просто не обращал внимания на то, что она существует.
В казарме имелась еще одна комната, о которой Зайцев вряд ли бы вспомнил, если бы у него кто-нибудь попросил описать внутреннее устройство роты. Это была оружейная комната, в которой хранилось боевое оружие личного состава роты: автоматы Калашникова и патроны к ним. Этим оружием, практически, не пользовались. Решетчатая дверь «оружейки» помещалась за спиной дневального, стоявшего у тумбочки, и открывалась только для того, чтобы выдать очередному ротному наряду штыки-ножи, одеваемые на ремень для создания видимости вооруженной охраны. Штыки-ножи были настолько тупыми, что ими нельзя было даже отрезать кусок хлеба…Автоматы выдавались только для несения караульной службы да за все полтора года — лишь один раз на стрельбы. Впрочем, и в караул воины хозяйственного подразделения ходили не более двух-трех раз в году. Поговаривали, что начальство не очень-то стремилось посылать хозяйственников в караул, поскольку считало их, мягко говоря, не совсем дисциплинированными солдатами. Работники Политотдела открыто называли их пьяницами и, само собой разумеется, такие высказывания не оставались незамеченными командиром и начальником штаба части.
Как раз в этот вечер воины достойным образом подтвердили слова своих военных воспитателей. Сначала Шорник стал разливать водку. Солдаты сидели на теплых батареях сушилки и ждали, пока он не наполнит их стаканы и кружки.
— Ну, за приезд! — поднял свой стакан Крючков. Его авторитет был непререкаем.
— За приезд! За приезд! — повторили остальные воины. Зазвенели стаканы.
Опрокинув содержимое своей кружки в глотку, Иван сунул под нос кусочек хлеба, достал вилкой из консервной банки рыбку и направил ее в рот. Затем он огляделся. Вокруг сидели, в основном, одни «старики»; из ровесников Зайцева по сроку службы присутствовали только Шорник и Таманский.
Шорник чувствовал себя уверенно и смеялся, рассказывая анекдоты. Таманский, воспользовавшись случаем, затащил в угол одного из «стариков», Султанова, и стал рассказывать ему подробности своей интимной жизни «на гражданке». Его собеседник, по всей видимости, заинтересовался и внимательно слушал.
