С какой-то щемящей пустотой бросаю взгляд на крошечные пинетки, лежащие на прикроватной тумбочке – на двигатель, на напоминание, почему я должен, обязан вставать по утрам, превозмогая боль. И поднимаюсь.
Давай, Власов. Будь мужиком. Кроме тебя, никто не сможет опознать этого ребенка. Или не опознать.
Но я боюсь надеяться. Я слишком часто стоял рядом с такими же родителями и, накинув маску равнодушия, разлагаясь внутри от ужаса, смотрел, как умирали их надежды. Гасли под гнетом обстоятельств. Безжалостных и безнадежных. Сегодня я сам такой родитель. Сегодня я должен пройти свое самое главное испытание. И я точно знаю: если это она, это сломает меня без единого шанса когда-либо снова стать цельным.
Геля вышагивает по дорожке у неприметного серого здания на задворках больницы.
– Готов? – Заглядывает в мои глаза, тяжело вздыхая. – Знаю, что нет. Невозможно к этому подготовиться. Но нам нужно знать наверняка.
– Идем.
В прохладной бетонной коробке длинного коридора без окон и дверей меня, напротив, кидает в жар. От духоты кружится голова, а перед глазами разлетаются в разные стороны черные круги. Меня бьет озноб. Рубашка липнет к спине. Пот градом струится по лицу. А внутри пусто, глухо и безжизненно. Звук наших шагов – единственный звук – разлетается по коридору, отражаясь от бетонных стен, выкрашенных зеленой краской, и гулко звенит во мне. Словно я оболочка. Словно внутри совершенно ничего не осталось.
В мозгу бьется мысль о том, как же это неправильно. Я не хочу находиться здесь. Просто не хочу. Сколько раз мне придется пройти по этому коридору, разыскивая дочь? Сколько таких походов я смогу вынести, прежде чем мое сердце разорвет на части эта нечеловеческая боль? А Рита? Каково мне будет раз за разом наблюдать, как ломается она?
Перед неприметной дверью я притормаживаю, замедляюсь, чтобы сделать несколько рваных вдохов. Потом резко выпускаю воздух из легких и вхожу в помещение с тусклым светом. Оттуда патологоанатом проводит нас в холодильник – холодную комнатушку с белоснежным кафелем. Яркий свет ослепляет, и я щурюсь, быстро смаргивая набежавшие после темноты слезы.
На высоком столе из хромированной стали под белой простыней лежит небольшое тельце. На миг закрываю глаза, набираясь сил, быстрым шагом пересекаю оставшееся пространство и откидываю край простыни. Мой взгляд цепляется за последние крупицы моей прежней жизни. Глаза, не мигая, глядят на трясущуюся руку, держащую белый хлопок. А потом скользит вниз.
– Это не она, – выдыхаю я с облегчением.
Глаза обжигает от слез одновременной радости и скорби. Радости, потому что здесь лежит не мой ребенок. Скорби, потому что здесь вообще лежит чей-то ребенок.
– Ты уверен? – Ангелина касается моего плеча.
– Да. Это не моя дочь.
Вырываюсь на свежий воздух, расстегиваю верхние пуговицы на рубашке, ослабляя давление на шее, дохожу до ближайшей лавки и обрушиваюсь на нее. Ангелина тихо устраивается рядом, и мы молчим.
– Никогда не думал, что мне придется оказаться по другую сторону стола, – признаюсь ей.
– Мы найдем ее, Власов, – говорит она, смахивая слезы. – Мы просто обязаны ее найти.
– Не помешаем? – спрашивает женщина в медицинской форме. – Тут просто курилка… – Она кивает на знак.
– Нет, конечно, – отмахивается Ангелина. – Ты готов идти?
– Еще пару минут, – бросаю ей.
Мы не продолжаем наш разговор. Зато подошедшие женщины торопливо пересказывают друг другу новости дежурства. Монотонные диалоги позволяют мне отвлечься от стресса пережитого ужаса.
Я уже готов предложить Власовой вернуться к машине, когда вдруг одна из курящих женщин говорит:
– А я приезжаю на вызов – и представьте картину: у ребенка температура стоит высокая, документов нет. Девочка – с бабушкой и дедом. Дом богатый. Спрашиваю, где мать – молчат. Отца тоже вроде как нет. Спрашиваю, сколько месяцев – женщина говорит, три, а мужчина – два.
– Ну, может, два с половиной, – смеется другая, – вот и путаются в показаниях.
Я застываю, обращая все органы чувств к их беседе.
– Так ты послушай дальше! – продолжает первая. – Спрашиваю, как зовут. Женщина отвечает: «Ксюша». Я температуру замерила, осмотрела ребенка, говорю: «Одевайте». Мужчина подносит свежую одежду и говорит жене: «Надень Маше это, а то она, наверное, вспотела».
– Ну знаешь, как бывает, – говорит ей вторая, – с именем не могут определиться, вот и называют каждый на свой манер.
– Да ты дослушай до конца! Самый цирк начался, когда влетела мамаша. Переживала искренне, выспрашивала про лечение, про смесь консультировалась – колики у этой крохи, плачет сильно по ночам.
– Это тоже нормально для молодых матерей, – возражает собеседница.
– А мамаша – ну чисто гомик переодетый! – фыркает фельдшер.
Я тяну Ангелину за рукав, и она смотрит на меня такими же квадратными глазами, которыми, я уверен, смотрю на нее я сам.
– Следственный комитет, майор Власова, – поднимается она с лавки, обращаясь к курящим дамам. – Нам нужна вся информация об этом вызове.
Теперь, когда у нас есть адрес предположительного местонахождения Сонечки, мне становится чуть легче дышать.
