Маришин громкий, хорошо поставленный голос будет слышан, даже если я надену на голову наушники. Мариша умеет говорить так, чтобы люди ее слышали. А я – не умею. Что-то другое слышал Эварс. Ведь я говорила ему, что я его люблю, люблю по-настоящему. Почему он раньше мне не сказал правду? Почему я сама не поняла эту правду? Иду по тому же кругу в семнадцатый раз… Я распахнула дверь.
Мариша сидела на полу и смотрела на дверь.
– Зачем ты здесь сидишь?
– Жду, когда ты выйдешь.
– Ты плачешь?
– Нет. Я хотела тебе кое-что сказать, важное, но… – Мариша перевела дух. – Наверное, не сегодня.
– Обо мне и Эварсе?
– Нет, о себе.
Если уж я младшая сестра со всеми вытекающими, могу я быть маленькой, слабой и капризной и не слушать сегодня еще и о Маришиных злоключениях – а судя по выражению ее лица, ничего хорошего она мне поведать не собиралась.
– Лёля, что у тебя произошло?
– Есть один человек, которому я могу всё рассказать.
Мариша привстала, силком притянула меня к себе, тоже усадила на пол и обняла:
– Говори.
– Нет, это не ты. – Я высвободилась из ее рук, встала, отошла подальше.
– Кто это? Саша?
– Как ты с таким умом стала министром? Я поеду к маме. Единственный человек, кто может меня понять, это мама.
Сначала я это сказала, а потом уже поняла, что ведь это правда. У каждого человека есть мать. И только мать может тебя понять, как никто другой – ни сестра, ни брат, ни бабушка, ни подруга, ни ребенок, ни муж – никто. Я должна к ней поехать.
– Лёля… – Мариша вздохнула.
Я поняла, что она сейчас будет меня уговаривать не ехать. Не надо! Я и так столько лет ждала этого дня. Я сяду и поеду. Только Марише ничего не скажу.
– Я пошутила.
– Точно? – Мариша подошла, повернула к себе мою голову, посмотрела в глаза. – Не врешь?
– Нет, что ты. Я не умею врать.
– Ладно.
Меня сегодня почему-то очень тяготило общество Мариши, но я вытерпела. Мы вместе приготовили ужин, съели его, выпили коньяку – Мариша две рюмки, я – два больших глотка, и пошли гулять по вечерним улицам.
Начинается самое светлое время в году. Оно проходит быстро, как и все другие месяцы, как и вся остальная жизнь. Но пока оно есть, хочется гулять допоздна, смотреть, как темнеет небо, появляются звезды, слушать вечерних птиц. Птицы только-только прилетели из теплых краев, им есть что рассказать местным, оставшимся здесь, чтобы петь долгой темной зимой о любви, которой не бывает и которая ко мне пришла. Чирикать, каркать, насвистывать…
Пока мы с Маришей гуляли, у меня даже немного отступила и притупилась боль. И я осторожно подумала – может быть, ничего это не было – вообще? Не было никакого Эварса, не было этих месяцев, я все это себе придумала – от скуки, одиночества?
Не было Нового года, который я первый раз за последние десять лет провела без Мариши, не было поездки в заброшенную деревню, у которой наша машина застряла в снегу, мы топали до одного из двух жилых домов, где нас ждал местный чудак-художник, с которым мы и праздновали Новый год «по-русски», как хотел Эварс – с баней, валяньем в снегу, водкой, мочеными яблоками, хрустящими огурчиками, кабаниной, запеченной птицей, которую художник называл куропаткой, но мне она напоминала обычную ворону. С теплым пуховым одеялом из кусочков разноцветной ткани, под которым я проснулась раньше Эварса, лежала, смотрела на самого любимого, самого лучшего в мире мужчину, я знала, что это начало моей новой жизни и загадала – если он проснется и первым делом обнимет меня, а потом уже откроет глаза, то мы не расстанемся никогда, так и случилось.
Не было Дня всех влюбленных, когда я подарила Эварсу крохотную золоченую матрешку, из которой можно достать еще три, одна другой меньше, я купила ее в том самом магазине, где когда-то увидела (или придумала это) нашу пропавшую домашнюю кастрюлю. А Эварс не приготовил мне подарок, но очень обрадовался матрешке, купил мне большой букет разноцветных хризантем – наверное, самых ярких, которые были в цветочной лавочке, и стал крутить меня прямо на улице за обе руки, положив букет в сугроб. А кто-то из прохожих снял нас и поставил потом эту фотографию в «Подслушано наш город» – я, хохочущая, с растрепавшимися волосами, в расстегнутой белой шубке, с улетевшей в сугроб шапкой, малиново-оранжево-желтый букет на этом же сугробе, Эварс, счастливый, раскрасневшийся, деловитые голуби вокруг нас, выковыривающие с дорожки крошки хлеба, застрявшие в утоптанном снегу.
